Наткнувшись на столь бурный отпор, Чу Чжань мог лишь с горечью признать: как ни крути, а уберечь Гу Цзиньяня от боли всё равно не выйдет.
Он-то надеялся, что если признается во всём заранее, на душе станет хоть немного легче. Но легче не стало ни на йоту. Навалилась лишь беспросветная, вытягивающая все силы усталость.
Прослышав о его намерении уйти, Гу Цзиньянь начал следить за каждым его шагом, буквально не сводя глаз.
Но Чу Чжань не сказал главного: вырваться из этого мира для Чу Чжаня — пара пустяков. Достаточно дождаться, пока тот уйдёт на занятия или по делам, выскочить из квартиры, найти реку поглубже или крышу повыше — и покончить с этим существованием.
После ссоры в доме воцарилась тяжелая, удушающая тишина. Они больше не обменивались ни словом. Гу Цзиньянь с застывшим, деревянным лицом приготовил ужин. Быстро поели — всухомятку, будто глотая горькую желчь, — и тарелки толком не тронули.
Лежа в постели, Чу Чжань вглядывался в широкую силуэтную спину, едва различимую в полумраке. Поколебавшись, он тихо подвинулся ближе и обнял его сзади.
Гу Цзиньянь едва заметно вздрогнул. Сердце Чу Чжаня сжала тупая, тягучая боль, и он сжал объятия еще крепче.
— Гу Цзиньянь...
В следующее мгновение Цзиньянь резко развернулся, наваливаясь сверху, зажал его голову ладонями и въелся в губы исступленным, неистовым поцелуем.
Во рту мгновенно разлился соленый привкус крови.
Словно в безумии, Гу Цзиньянь принимался рвать на нем пижаму — даже мягкая ткань не выдерживала такой яростной силы, треща по швам и врезаясь в кожу до жгучих ссадин. Чу Чжань не издал ни звука. Сквозь этот дикий порыв и грубые движения его накрыла волна удушающей, бескрайней тоски. Он лишь запустил пальцы в волосы Цзиньяня, притягивая его еще ближе, растворяясь в нем без остатка.
Без малейшей подготовки, на одном лишь отчаянном надрыве, он позволил грубо завладеть собой.
Боль, растекавшаяся по телу, казалась ничтожной по сравнению с той, что выжигала грудь изнутри. А над ухом раздавалось тяжелое, прерывистое дыхание Гу Цзиньяня, пропитанное горьким отчаянием; на кожу скатывались капли каленого пота.
За все время они не обронили ни единого ласкового слова.
Прошло немало времени. Изнемогая от боли и усталости, Чу Чжань всё равно не попросил остановиться. Это было единственное, что он мог оставить этому Гу Цзиньяню перед уходом.
Гу Цзиньянь тяжело припал к нему, переводя дух. Его грудь высоко вздымалась, а лоб уткнулся в шею Чу Чжаня.
— Не уходи, ладно? — сипло выдохнул он. — Чу Чжань...
Тот лишь откинул голову на подушку, жадно ловя воздух ртом. В глазах закипели слезы.
Цзиньянь уткнулся лицом глубоко в его плечевую выемку и сдавленно, с гнусавыми нотками шмыгнул:
— Пожалуйста, не уходи...
Ткань на плече быстро намокла.
— Брат, не брошай меня больше... — Он словно снова превратился в того беспомощного, брошенного ребенка: судорожно вдыхал родной запах и без конца умолял, умолял, умолял.
Но так и не дождался желанного ответа. После долгого, тягостного молчания Чу Чжань разомкнул влажные от пота веки.
— Прости.
* * *
На следующее утро Чу Чжань проснулся в пустой постели. Вчерашняя встряска — и физическая, и душевная — давала о себе знать: он долго выжидающе смотрел в потолок и лишь потом, преодолевая ломку во всём теле, кое-как поднялся.
Он даже не помнил, когда отключился. В памяти осталось лишь то, как Гу Цзиньянь без конца что-то шептал ему на ухо, пока сознание окончательно не померкло. Цзиньянь обмыл его и переодел в чистую пижаму.
Чу Чжань уже намеревался нащупать сланцы, как вдруг взгляд зацепился за металлическое кольцо на щиколотке. Стальной кандал намертво обхватывал ногу, а от него к спинке кровати тянулась тонкая, но прочная цепь. Судя по длине, она позволяла дойти разве что до ванной комнаты за дверью спальни.
У Чу Чжаня волосы встали дыбом; ледяной ужас мигом пронзил всё тело.
И пугала его вовсе не потеря свободы. Дело было в другом: если его заперли здесь, значит, выходить из гипнотического транса придется прямо в этих четырех стенах. А ведь единственный способ оборвать сеанс — умертвить себя в сновидении. Наделать столько крови на глазах у Гу Цзиньяня он не хотел. Да и под постоянным присмотром сделать это почти невозможно: если не пустить пулю в горло, Цзиньянь тут же перехватит его, вызовет скорую и вытащит с того света.
— Гу Цзиньянь! — с содроганием сердца Чу Чжань распахнул дверь и выскочил из спальни.
Гостиную затянуло плотной сизой дымкой, от которой он зашелся в кашле. В этом искусственном мире Цзиньянь числился старшеклассником, и Чу Чжань ни разу не видел его с сигаретой.
Но сейчас тот сидел на диване, зажав между пальцами тлеющий окурок; длинный столбик пепла готов был вот-вот обвалиться.
Лицо Гу Цзиньяня казалось смертельно бледным. Он медленно, истощенно вскинул глаза на Чу Чжаня.
— Проснулся? — Он потушил сигарету в пепельнице и поднялся. — Пойду приготовлю что-нибудь пожевать.
Гремя цепью, Чу Чжань шагнул за ним и окликнул:
— Гу Цзиньянь, ты не имеешь права так поступать!
Цзиньянь замер и обернулся.
— Я уже забрал твои документы и уволил тебя с работы, — ровным тоном произнес он. — В детстве ты заботился обо мне. Теперь моя очередь.
За одну-единственную ночь в нем не осталось и следа от прежнего юноши. Юношеская мягкость улетучилась, уступив место ледяной, жесткой хмурости.
— Перестань... — Чу Чжань едва не ляпнул, что держать его здесь бесполезно и неволя ничего не изменит. Но вовремя опомнился. С упрямым, безумным нравом Гу Цзиньяня тот вполне способен держать его на цепи до конца дней.
Поэтому про механизм суицида в гипнозе Чу Чжань опять промолчал. Проведай Цзиньянь такую лазейку, он предпримет еще более жесткие меры, и тогда о суициде можно будет забыть навсегда.
— Ты что, собрался держать меня на цепи всю жизнь?!
— Да, — без тени шутки отрезал Гу Цзиньянь. — Прости, брат, но другого выхода у меня нет.
— И мне теперь из квартиры даже носа не высунуть?
Цзиньянь подошел вплотную и осторожно провел пальцами по его щеке:
— Не бойся. Выкрою время — выведу тебя подышать свежим воздухом.
Чу Чжань чувствовал смертельную усталость. Он постарался смягчить голос, чтобы донести до парня хотя бы крупицу здравого смысла:
— Цзиньянь, послушай меня. Мой уход — это вынужденная мера. В реальности ты уже давно в коме, твоё тело держат только на капельницах и питательных растворах! Если мы затянем ещё сильнее, ты просто погибнешь!
Гу Цзиньянь пристально вглядывался в его глаза. Спустя мгновение уголки его губ искривились в горькой ухмылке:
— Я тебе верю. Но задумался ли ты хоть на секунду, брат? Мне абсолютно плевать на того Гу Цзиньяня из реального мира. Он для меня чужой человек. Я понимаю, ты хочешь спасти его. Вот только я до смерти боюсь... Боюсь, что ты уйдешь, а я останусь здесь. Совсем один. Как тогда, когда ты бросил меня, и я ждал тебя больше десяти лет. Я не стану рисковать. И не хочу.
Слова Гу Цзиньяня били в самое уязвимое место — Чу Чжань и сам терзался этими сомнениями.
Он был искусным гипнотерапевтом, но подсознание — это бездонная бездна. У него не было гарантий. Если он оборвет сеанс и настоящий Гу Цзиньянь очнется, сольется ли эта осколочная личность с основной? Или же этот юноша навсегда увязнет в глубинах транса, обреченный доживать свои дни в одиночестве?
Чу Чжань смежил веки и тяжело выдохнул.
Гу Цзиньянь погладил его по гладкой коже:
— Проголодался? Пойду приготовлю поесть, а потом отдохнешь еще.
Он мимолетно коснулся губами его прохладных губ и нежно добавил:
— Не забивай себе голову. Если тот, реальный я действительно загнется... что ж, значит, исчезнем вместе.
Чу Чжань ощутил, как голос юноши стремительно леденеет, рассыпаясь в зловещей усмешке:
— Из этого мира я тебя не выпущу. И если умирать — то только вдвоем.
* * *
Гу Цзиньянь действительно запер его в квартире. Он не спускал с него глаз почти круглосуточно. Даже когда Чу Чжаню нужно было в туалет или душ, Цзиньянь отказывался снять кандалы, так что дверь приходилось оставлять приоткрытой из-за натянутой цепи. А когда начался учебный семестр, он просто оформил академический отпуск.
Дни тянулись один за другим, и тревога Чу Чжаня возрастала. Без ключа замок не открыть, но выгадать момент, пока Цзиньянь отвлечется, и оборвать свою жизнь — это вполне реально. Самый худший, самый кровавый сценарий... но иного пути у него не оставалось.
Вскоре Чу Чжань подметил определенный распорядок. Эти дни Цзиньянь не выходил из дома, а все продукты присылали люди из усадьбы семьи Гу. Видимо, Цзиньянь не хотел привлекать внимание старого управляющего Яна к состоянию пленника, поэтому не разрешал курьерам подниматься к двери, а спускался вниз сам.
Лифта в доме не было, так что спуск и подъём забирали у него около десяти минут.
Завтра утром из дома Гу должны были привезти очередную партию.
Завтрашнее утро станет решающим.
Вечером, когда Цзиньянь вновь прижал его к матрасу, Чу Чжань никак не мог сосредоточиться: близость решающего момента заставляла сердце колотиться в лихорадочном ритме.
Насладившись им, Гу Цзиньянь поцеловал его влажное плечо, но вместо умиротворения в его глазах проскользнула звенящая пустота. Разглядывая подрагивающие ресницы Чу Чжаня, он тихо спросил:
— Ты ненавидишь меня?
Чу Чжань посмотрел на него снизу вверх, различив в глубине зрачков застывшую грусть.
— Я правда не хотел сажать тебя на цепь... Совсем не хотел. Но у меня нет другого выбора. Прости меня, Чу Чжань.
У Чу Чжаня уже был готов план на завтрашнее утро, но от этих слов в груди сладко и больно кольнуло.
Ему казалось, что в нем самом уживаются две личности. Первая — доктор Чу, обязанный до конца бороться за пациента. А вторая... Он не мог отрицать: ему было до безумия жаль этого Гу Цзиньяня, от мысли о расставании разрывалось сердце.
И всё же он обязан вернуть Гу Цзиньяня к жизни и вырваться из этой иллюзии, ведь сам он — живой человек из реальности, а не призрак, сотворенный гипнозом.
— Я не виню тебя, — Чу Чжань не удержался и разгладил хмурую морщинку между его бровями, а затем обнял за шею, притягивая к себе.
В ту ночь Чу Чжань так и не сомкнул глаз. Слушая мерное дыхание Цзиньяня, он мысленно отсчитывал уходящие минуты.
Сколько прошло времени, он не знал, но когда телефон на тумбочке вибрирующим гулом нарушил тишину, сердце Чу Чжаня подскочило к самому горлу, и у него перехватило дыхание.
Он замер, не сводя взгляда со спящего юноши, пока тот не нащупал спросонья трубку, пробормотал пару невнятных фраз и окончательно не очнулся.
Заметив пристальный взгляд Чу Чжаня, Цзиньянь сперва опешил, а потом ласково улыбнулся и поцеловал его в губы:
— Ты чего так рано? Слуги привезли продукты, мне нужно спуститься.
— Гу Цзиньянь! — на Чу Чжаня вдруг накатила такая удушливая волна тоски, что он вслепую вцепился в его запястье.
Не в силах разгадать этот непонятный, надрывный взгляд, Цзиньянь растерянно переспросил:
— Брат, что с тобой?
Ком застрял у Чу Чжаня в горле, чувства рвались наружу. Подав подальше сомнения, он подался вперед и отчаянно прижал Гу Цзиньяня к себе.
Все эти дни Цзиньянь ходил мрачнее тучи, но это объятие мигом отозвалось в нем тихим счастьем.
— Не суетись, дай мне просто подержать тебя... — Чу Чжань больше не мог сдерживать слезы. Уткнувшись лицом в крепкое плечо, он позволил им свободно катиться по щекам и сжал объятия до хруста. — Я так хочу, чтобы ты всегда был счастлив... Не грусти.
Теплая волна заставила сердце Цзиньяня затрепетать. Он бережно прикоснулся губами к его волосам:
— Хорошо.
Погладив Чу Чжаня по спине, он ласково пообещал:
— Брат, я быстро: заберу пакеты и сразу вернусь к тебе.
— Угу.
Чу Чжань разжал руки. Счастливый, сияющий юноша одарил его теплой улыбкой и выбежал из комнаты.
Глухой щелчок закрывшейся входной двери прозвучал для Чу Чжаня как оглушительный набатный звон.
Нужно спешить. Выйти из гипноза необходимо до того, как Гу Цзиньянь переступит порог.
От захлестнувшей гаммы чувств ноги подкашивались. Чу Чжань, оступаясь и гремя цепью, выскочил из спальни.
Гу Цзиньянь и помыслить не мог, что «уход» означает суицид. Наверняка он решил, будто Чу Чжань станет искать какую-то воображаемую дверь, открывающую путь назад. Догадайся он о страшной правде — спрятал бы всё острое в доме. Нет, догадайся он — не отнял бы от него взгляда ни на секунду.
Схватив из вазы на журнальном столике нож для фруктов, Чу Чжань с дрожью в руках метнулся в ванную.
И пусть итог один — Гу Цзиньянь все равно увидит его труп, — Чу Чжань не мог заставить себя окровавленным лечь прямо у порога, чтобы парень, переступив порог, сразу уткнулся в его мертвые глаза.
Наложить на себя руки требует колоссальной решимости. Чу Чжань с замиранием сердца уставился на собственное запястье.
Нет, вскрыть вены — это слишком долго.
Нужно действовать наверняка. Смерть должна наступить мгновенно.
Он медленно направил лезвие себе в грудь, наводя острие прямо на сердце.
Ему показалось, будто в подъезде уже раздаются спешные шаги. Он наяву видел, с какой радостной улыбкой Гу Цзиньянь взлетает по ступеням. Точь-в-точь как тот маленький мальчик из далекого прошлого, который мчался к нему с тающим мороженым в кулачке.
Сталь еще не пробила плоть, но грудь уже отозвалась резкой, фантомной болью.
— Прости меня, Гу Цзиньянь...
Сквозь приоткрытую дверь ванной Чу Чжань в последний раз окинул взглядом их скромную, уютную квартиру. Затем сжал рукоять обеими руками, стиснул зубы и изо всех сил вогнал лезвие себе в сердце.