Новый год подкрался незаметно. В поместье Гу к празднику готовились с особым трепетом — то ли оттого, что в доме появился новый человек, то ли от радости за Гу Цзиньяня, который за последние пятнадцать лет впервые выглядел искренне счастливым.
Слуги и домочадцы светились от восторженного ожидания. Управляющий Ян даже заставил заказать несколько десятков салютов, чтобы палить ими в канун Нового года.
И лишь один Чу Чжань с каждым отбитым часиками мгновением погружался в тихий ад. Цзиньянь, ни на секунду не спускавший с него глаз, чувствовал эту взвинченность, но Чу Чжань умело отмахивался от всех расспросов.
Тридцатого числа управляющий отпустил часть прислуги по домам, а оставшимся слугам и охранникам предложили забыть о чинах и усесться за один большой праздничный стол.
За праздничным ужином Гу Цзиньянь был в приподнятом настроении, пил вино и шутил, а едва утих шум выстреливших на улице фейерверков, часы уже показывали одиннадцатый час.
Когда в бархатном ночном небе угасли последние искры залпов, вместе с ними будто опал шумный занавес, оставив после себя лишь ледяной, пронизывающий ветер.
Вернувшись в спальню на втором этаже, Чу Чжань вышел из ванной и застал Цзиньяня, умывшегося с полчаса назад, сидящим на кровати с отсутствующим видом.
— Ты же выпил сегодня, почему не ложишься? — Чу Чжань скинул домашние туфли и забрался под одеяло.
Щёки Гу Цзиньяня тронул лёгкий румянец. Его пылающий взгляд неотрывно следил за каждым движением Чу Чжаня.
— Брат, с Новым годом.
Чу Чжань улыбнулся в ответ:
— С Новым годом.
Едва он собрался лечь, как Цзиньянь крепко сжал его запястье. Чу Чжань поднял глаза и встретил напряжённый, смущённый взгляд.
— Что такое?
Цзиньянь судорожно сглотнул. Его голос спустился до еле слышного шёпота:
— Брат... ты обещал исполнить моё новогоднее желание.
Чу Чжань вспомнил. Выпрямился. Ему следовало бы мягко улыбнуться и спросить, чего тот хочет, но вместо этого желваки на его скулах напряглись. Он панически боялся, что не сумеет исполнить просьбу, боялся искушения снова выкручиваться, юлить и грызть себя за ложь.
Цзиньянь опешил от такой реакции:
— Что с тобой, брат?
Спустя пару секунд Чу Чжань выдавил из себя сухую, натянутую улыбку:
— Говори. Чего ты хочешь?
Атмосфера в комнате мгновенно натянулась. Цзиньянь, хмелевшая храбрость которого таяла на глазах, сжал кулаки. Он понимал: стоит произнести эти слова вслух, и их отношения шагнут в абсолютную неизвестность. Но молчать, прятать чувства глубоко внутри он больше не мог. Роль покорного младшего брата жгла его изнутри; желание стать ближе, разрушить грань между ними давно вышло из-под контроля.
Зажмурившись, он подался вперёд, властно обхватил Чу Чжаня за затылок и припал к губам, которые столько раз манили его в омут запретной страсти.
Поцелуй длился всего пару секунд, но сердце Гу Цзиньяня колотилось как безумное. Никакого сожаления. Не сбрось он эту маску сейчас — и сгорел бы от собственных терзаний.
Разомкнув губы, он замер, не мигая всматриваясь в лицо напротив.
Чу Чжань лишился дара речи.
Ему до судорог хотелось, чтобы Цзиньянь встретил этот праздник счастливым. Он не желал ранить его сегодня. Когда юноша заговорил о желании, Чу Чжань разрывался от мучительного выбора: если прошение окажется невыполнимым, признаться во всём прямо сейчас или же снова соврать, отложив расплату на потом?
Поэтому, когда Цзиньянь вдруг поцеловал его, Чу Чжань ощутил даже некое подобие облегчения.
Взглянув на пылающие щёки юноши, он тихо спросил:
— Это и есть твоё новогоднее желание?
Цзиньянь опешил от его спокойствия. Медленно, сбитый с толку, он кивнул.
Чу Чжань едва заметно усмехнулся:
— Ну что, исполнилось?
— Исполнилось... — запнулся Цзиньянь.
— Вот и отлично. Пора спать. — Чу Чжань слегка похлопал его по тыльной стороне ладони.
Гу Цзиньянь окончательно запутался. Да, желание вроде как сбылось, но реакция оказалась бесконечно далека от того, к чему он готовился! Он намеревался признаться в любви, и такой поцелуй был прямолинейнее любых слов. Однако Чу Чжань держался настолько буднично и легко, будто проглотил это как должную милость, что у Цзиньяня земля ушла из-под ног: неужели тот ничего не понял?!
— Брат, ты даже не спросишь, что всё это значит? — выпалил он.
— Я понимаю, — ответил Чу Чжань.
Чем спокойнее был Чу Чжань, тем сильнее паника охватывала Цзиньяня.
— Брат, ты мне нравишься. Я люблю тебя.
Чу Чжань кивнул:
— Я знаю.
Цзиньянь сжал зубы, выдерживая паузу, а затем подался ближе:
— А я тебе? Ты меня любишь? — И прежде чем доктор успел ответить, добавил с отчаянной прямотой: — Не как младшего брата. А как... как мужчину.
Чу Чжань замолк, погружаясь в размышления.
Прежде он никогда не задавался этим вопросом, да и Цзиньянь его не ставил. В предыдущих гипнотических мирах тот действовал силой, забирая своё без спроса. Но здесь, пройдя через столько испытаний, они впервые столкнулись с вопросом искренней привязанности.
Гипноз — лишь иллюзия, однако прожитый опыт ничем не отличался от реальной жизни. В штиль привычного существования Чу Чжаня внезапно ворвался человек, перевернувший всё его внутреннее устройство. От вынужденного подчинения — к привычке, а теперь... Теперь этот юноша стал для него ближе и роднее любого другого человека на свете.
Границы ответа в его сознании размылись.
Цзиньянь смотрел на него затаив дыхание, не смея даже сглотнуть.
Прошла целая вечность, прежде чем Чу Чжань поднял глаза и тихо выдохнул:
— Люблю.
На самом деле Чу Чжань и сам не до конца понимал, переросла ли его забота в истинное чувство. Но в одном он был уверен железобетонно: произнесённое слово не было жалкой попыткой утешить. Его эмоции оставались смутным омутом, но внутренний голос требовал ответа именно сейчас, и доктор подчинился инстинкту.
Цзиньянь сорвался с места и сжал его в объятиях с такой силой, что хрустнули рёбра. Он смел надеяться на взаимность, но, услышав чёткий, неопровержимый ответ, окончательно потерял контроль над собой.
Чу Чжань ощутил, как от тела юноши волнами исходит ликующий жар. И к собственному удивлению почувствовал тёплый укол радости — он был искренне счастлив от того, что счастлив Цзиньянь.
Он поднял руки и обнял его в ответ.
— Гу Цзиньянь... Я хочу, чтобы ты всегда был счастлив.
От этих слов пальцы Цзиньяня впились в ткань его пижамы ещё крепче. Чистое, юношеское чувство нашло свой отклик. Не в силах больше совладать с собой, он повалил Чу Чжаня на подушки, прижав своим телом.
Хриплое дыхание обжигало кожу:
— Брат... Можно? Я хочу...
Их взгляды встретились. В глазах Цзиньяня плескалась тёмная, неукротимая похоть, но поверх неё лежал толстый слой трепетного уважения.
Времени оставалось в обрез. И если это то, чего Цзиньянь жаждал всем сердцем... Чу Чжань был готов отдать ему всё, что мог.
— Можно.
Однако Цзиньянь лишь долго вглядывался в его лицо, а затем бессильно уткнулся лбом в его шею. В его голосе зазвучали ребяческие, капризные нотки:
— Нет. Подожди, пока мне не исполнится восемнадцать. Осталось всего пару месяцев.
Сердце Чу Чжаня завязалось в тугой, болезненный узел. Ему нечем было дышать. Всё, что он мог делать — это молча гладить юношу по мягким волосам, не в силах вымолвить ни слова.
* * *
Чу Чжань отчаянно пытался сделать так, чтобы каждый отведённый им день приносил Цзиньяню радость. Весь первый лунный месяц они были неразлучны. По ночам доктор сам прижимался к нему, отдавая всё тепло. Для Гу Цзиньяня эти дни превратились в самый прекрасный сон наяву.
Но время нещадно утекало. Изнемогая от внутренних терзаний, Чу Чжань отмерил крайний срок для правды — день, когда отгремит Праздник фонарей и они вернутся в свою съёмную квартиру.
Дверь, через которую он проникал в этот гипнотический мир, была безнадёжно утеряна. Оставался лишь один путь на свободу — свести счёты с жизнью внутри сна.
Однако смерть — слишком страшный груз. Чу Чжань не мог открыться Цзиньяню: визионер не перенёс бы, если бы тому пришлось во второй раз переживать его гибель. Ему надлежало уйти одному, тихо, в каком-нибудь неприметном уголке.
В день, выбранный для признания, они ехали на заднем сиденье машины обратно на съёмную квартиру. Чу Чжань больше не мог заставить себя улыбаться. Чем ближе они подбирались к цели, тем сильнее дрожало его сердце. Он бессознательно стиснул ладонь Цзиньяня.
Тот поморщился от боли, повернулся и обмер, увидев его мертвенно-бледное лицо.
— Что с тобой?
— Ничего... Просто устал, — Чу Чжань прислонился головой к его плечу и прикрыл глаза. На лбу залегла глубокая, скорбная складка. — Дай мне просто полежать.
— Хорошо, — отозвался Цзиньянь с искренним удивлением.
Чу Чжань никогда не позволял себе быть слабым. Он всегда держал фасон старшего брата, опоры и защиты, а теперь вот так доверчиво склонил голову на его плечо.
«Неужели из-за того, что мы признались друг другу, всё изменилось?» — подумал Цзиньянь, и в уголках его губ заиграла счастливая улыбка.
Невзирая на косые взгляды водителя в зеркале заднего вида, он крепче прижал Чу Чжаня к себе.
В квартире не жили больше полмесяца, но перед их приездом прислуга провела тщательную уборку. Чу Чжань терпеть не мог чужаков в доме, поэтому личного повара брать не стали, ограничившись тем, что слуги забили холодильник продуктами под завязку.
— Эх, дома всё-таки лучше всего! — едва переступив порог, растянулся в улыбке Цзиньянь.
— Что, в твоём огромном особняке было неуютно? — тихо спросил Чу Чжань.
За последние дни Цзиньянь навострился обнимать его по поводу и без. Он подскочил сзади, капризно прильнув к его шее:
— Это другое! Здесь живут наши воспоминания. Тут нет лишних глаз, будто мы совсем одни во всём мире... Простая, спокойная жизнь.
Чу Чжаня точно током ударило. В памяти всплыл Гу Номер Два — тот тоже когда-то насильно вторгся в его дом, пытался врасти в эти стены, изображая семейную идиллию.
И Чу Чжань прогнал его. Затащил обратно в омут гипноза.
А теперь ему предстоит бросить и этого Цзиньяня.
Грудь снова сжало так, что захотелось упасть на коврик и судорожно хватать ртом воздух.
Он собирался расставить все точки над «i» сразу у входа, но, взглянув на юношеские, ещё по-детски чистые черты лица Цзиньяня, ощутил, как жгучая жалость разрывает его изнутри. И всё же бежать дальше некуда. Жребий брошен.
— Брат, да что с тобой?! — Цзиньянь всерьёз перепугался, глядя на его бескровные губы.
Чу Чжань сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя сдержать дрожь, и жестом подозвал юношу к дивану.
Они сели напротив. Чу Чжань впился в него немигающим взглядом.
В этой затянувшейся, звенящей тишине Цзиньянь мгновенно уловил неладное. На него накатила волна первобытного, липкого страха. Он бессознательно затаил дыхание и сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони — только бы скрыть дрожь в пальцах. Скрыть ужас от того, что его худшие предчувствия сейчас сбудутся.
— Гу Цзиньянь, — голос Чу Чжаня звучал глухо, свинцово от выматывающей усталости. — Я должен тебе кое-что сказать.
Цзиньянь поджал губы и отвернулся:
— Я не хочу ничего знать.
Сердце Чу Чжаня затапливала едкая боль, но он заставил себя продолжить:
— Гу Цзиньянь... В жизни каждого человека бывает момент бессилия. Кое-что можно исправить, а от чего-то невозможно сбежать. Даже если ты рвёшь жилы и не хочешь этого делать — выбора всё равно нет.
— К чему ты клонишь? — Ледяной огонь блеснул в глазах Цзиньяня.
— Я обещал тебе, что никогда не уйду без причины. Если не случится чего-то непредвиденного.
— И теперь ты уходишь? — Цзиньянь выжал из себя горький, самобичующий оскал.
— Я не хочу бросать тебя так же внезапно, как тогда, пятнадцать лет назад. Поэтому на этот раз я должен всё объяснить.
— А если я против?!
Чу Чжань промолчал.
Прочитав ответ на его лице, Цзиньянь отстранённо усмехнулся:
— То есть, плевать ты хотел на мои чувства. Ты всё равно уйдёшь?
— Ты видел, как я восстал из мёртвых. Значит, поверишь и в то, что я скажу дальше. — Чу Чжань не выдержал его давящего взгляда и опустил глаза. Говорить было физически больно: — Тогда... я действительно умер. Но смерть здесь означала лишь одно: я вернулся в свой мир. Который является и твоим миром тоже. Мы оба живём там. То — реальность. А весь этот мир вокруг нас — всего лишь сон.
Цзиньянь не произнёс ни слова, но его сузившиеся зрачки выдавали дикий, нечеловеческий шок.
— В том мире у тебя начались тяжёлые проблемы с психикой, и ты обратился в клинику. Я — твой лечащий врач-психиатр. Я погружался в гипнотические миры, созданные твоим разумом, чтобы найти причину болезни и исцелить тебя. Но в прошлый раз... во время нашей встречи пятнадцать лет назад, произошёл сбой. Когда гипноз завершился и я вернулся в реальность, ты погрузился в кому. Ты не смог проснуться. И мне пришлось снова войти в твой сон, чтобы спасти тебя.
Обух этих слов оглушил Цзиньяня сильнее, чем та старая видеозапись из участка, на которой Чу Чжань погибал под колёсами. Голос пропал. Ему отчаянно хотелось верить, что это лишь дурацкая, злая шутка. Ведь они только-только обрели друг друга! Только нащупали путь к счастью!
Но ложь не спасала: на лице Чу Чжаня отпечатались лишь мука и всепоглощающая скорбь.
Спустя долгие секунды Цзиньянь медленно поднял на него налитые кровью глаза:
— И что... ты нашёл способ?
Чу Чжань качнул головой:
— Я не уверен... Но должен попытаться.
Цзиньянь сжал зубы до хруста, но его губы всё равно предательски затряслись. Внутри бушевал разрушительный ураган.
— Ха! Ты даже не уверен! И ради туманной попытки помочь ему ты готов опять вышвырнуть меня?!
— Гу Цзиньянь... — Сердце Чу Чжаня сжалось от вида этой боли, он протянул руку, желая коснуться его.
— Не смей меня трогать! — Цзиньянь дико отмахнулся и вскочил на ноги. В его налитых кровью глазах стояли слёзы. Он закричал, разрывая связки: — Выходит, этот мир — фальшивка?! И я — фальшивка?! Ты пришёл сюда только ради того, чтобы спасти его?!
— Гу Цзиньянь! — Чу Чжань подскочил и мёртвой хваткой вцепился в его запястье. — Он — это ты! Слышишь?! Я спасаю не кого-то чужого, я спасаю ТЕБЯ! Если ты не очнёшься в реальности, я не знаю, что с тобой станет!
— А мне-то что делать?! — взревел Цзиньянь. Боль, скопившаяся в груди обоих, вырвалась наружу штормом. — Пусть мы один человек, но я его не чувствую! Я знаю только одно: я — это я! И никого другого нет! Я ощущаю лишь то, что видят мои глаза и слышат уши! Для меня этот мир — единственный! И я принадлежу ему!
Цзиньянь опустил голову, жадно хватая ртом воздух, и просипел:
— Я хочу быть с тобой здесь. И я не способен думать о каком-то там далёком мире, бросив свою жизнь!
Чу Чжаня прошила острая дежавю-вспышка: точно так же в ночь своего ухода Гу Номер Два с пеной у рта боролся за право существовать.
Сердце врача будто полоснули бритвой. Горло спёрло, глаза обжёг невыносимый жгучий сор.
Цзиньянь всматривался в его лицо с не меньшим страданием:
— Я не отпущу тебя.
— Если с реальным тобой что-то случится, исчезнет и этот мир. Исчезнешь и ты сам!
Цзиньянь вскинул подбородок. На его губах вспыхнула дикая, отчаянная улыбка:
— Что ж... Значит, пусть всё сгорит дотла.
Улыбка застыла, а взгляд налился стальной, жестокой решимостью. Он чеканил каждое слово:
— Я предпочту сдохнуть вместе с этим миром, но проживу здесь с тобой каждый отведённый мне день.