— Нам не о чем разговаривать, — отрезал Гу Цзиньянь.
Он презирал себя за эту несдержанность: стоило лишь уловить из спальни шорох снаружи, как разум тут же отключился.
Ему безумно хотелось выказать холодное равнодушие. В конце концов, бросили-то именно его — а ведь этот человек когда-то твердил, что никому его не отдаст!
Гу Цзиньянь предпочёл бы укрыться за ледяной маской, спрятать скопившуюся за годы обиду и боль. Пока никто не видит пробоин в его броне, он остаётся несокрушимым.
Он хотел доказать Чу Чжаню, что прекрасно справился и один, что вырос и преуспел без него. Но прямо сейчас вся его защита рушилась на глазах.
Вся накопившаяся желчь выплеснулась в ледяном взгляде. Сдёрнув пальцы с плеча Чу Чжаня, он круто развернулся, намереваясь уйти.
— Гу Цзиньянь! — Чу Чжань с силой сжал его запястье. — Я сказал, нам нужно поговорить!
Нарыв наконец лопнул.
Гу Цзиньянь замер и медленно обернулся. Впившись в собеседника злым взглядом, он желчно усмехнулся:
— И о чём же? О том, как ты сбежал, даже не попрощавшись?
— Да, именно об этом!
— Отлично! — Гу Цзиньянь едкой дрожью сдерживал спазм в губах. — Давай, я послушаю твои гнилые отговорки! Что ты мне соврёшь? Скажешь, что заболел, уехал, а потом потерял память на пятнадцать лет? А теперь вдруг тебя осеняло, что где-то супится брошенный ребёнок?!
* * *
А ведь именно эту байку Чу Чжань и собирался ему подсунуть.
Гу Цзиньянь ядовито ухмыльнулся:
— Что, угадал? Ты до сих пор держишь меня за несмышленого дурачка?
В его глазах плескалось глухое разочарование. Он рванулся, пытаясь сбросить чужую руку, но Чу Чжань вцепился мёртвой хваткой.
Чу Чжань тяжело насупился, в его взгляде блуждало сомнение. Через пару секунд, глубоко вздохнув, он принял решение — жест отчаяния и безысходности одновременно.
Он поднял глаза, в упор глядя на взвинченного парня.
— В тот день, — заговорил Чу Чжань глухо, но удивительно ровно, вытаскивая на свет воспоминания, — меня сбила машина. Когда я добрался до дома, внутренности были уже в смятку. Денег у нас не было, ты был совсем крохой. Я испугался, что ты увидишь, как я умираю, и соврал... Сказал, что хочу мороженого, чтобы выставить тебя за дверь.
Хмурясь, Гу Цзиньянь молча слушал. Уход Чу Чжаня стал страшным ударом, перерубившим его жизнь надвое, и он годами избегал думать о том дне.
— Я видел из окна, как ты покупал мороженое в лавке. Взял два рожка и пошёл к нашему подъезду. Понимал, что отбитые органы не оставят мне шанса, а оставлять тебе труп прямо посреди комнаты не хотел... Вот и ушёл на улицу.
Поверит ли Гу Цзиньянь — неважно, Чу Чжань был обязан договорить. Его подталкивали две вещи: во-первых, желание снять с души парня этот тяжелый камень и сгладить вражду; во-вторых, непредсказуемость гипнотического мира. Если его внезапно выдернет из сеанса снова, это хотя бы не станет очередным «побегом».
— И это твоя отмазка?
Гу Цзиньянь, живший в нормальном XXI веке, пусть и внутри гипноза, не мог принять столь бредовое объяснение. Ему стало дико, смешно и горько от мысли, что Чу Чжань считает его настолько наивным.
— Хочешь сказать, ты пропал на пятнадцать лет только потому, что умер в тот день, а теперь воскрес?! — Гу Цзиньянь выплюнул сквозь зубы: — Ты мне мерзок.
Видя отвращение на его лице, Чу Чжань почувствовал, как в груди закипает горечь. Всплыли воспоминания о том, как он в одиночестве угасал на холодном асфальте предрассветной улицы, и обида захлестнула его с новой силой.
Гу Цзиньянь со всей дури вырвал руку и шагнул к спальне, но Чу Чжань крикнул ему в спину:
— Да ты проверь!
Гу Цзиньянь замер.
— Поезжай в участок и подними архивы! — чеканил Чу Чжань. — С твоими-то возможностями узнать, умирал ли тогда ребёнок, проще простого!
От этого хриплого, надрывного голоса сердце Гу Цзиньяня сжалось болезненным спазмом. Он повернул голову и встретил налитые кровью, отчаянные глаза Чу Чжаня.
Дикая, абсурдная сказка под взглядом, полным такой подлинной боли, неожиданно начала обретать реальные черты.
Мысли Гу Цзиньяня превратились в хаос.
Чу Чжань остался сидеть в погруженной в тишину гостиной. Дверь спальни была плотно закрыта: Гу Цзиньянь ничего не ответил, просто ушёл к себе и пропал там больше чем на полчаса.
Время близилось к десяти вечера, под ложечкой сводило от голода. Чу Чжань достал из холодильника бутылку минералки, чтобы хоть как-то заглушить пустой желудок. Подросток Гу Цзиньянь, которому положено было питаться за двоих, так и не вышел поискать еды.
Осушив полбутылки и слегка утолив резкую резь в животе, Чу Чжань вышел из кухни. Дверь спальни как раз распахнулась. Гу Цзиньянь смерил его равнодушным взглядом.
— Пошли, — бросил он сухо и направился к обувнице.
— Куда?
— В полицию.
Чу Чжань помедлил пару секунд и кивнул.
Гу Цзиньянь поймал такси, и они помчались прямо в участок. Полчаса спустя к ним вышел дежурный офицер.
Изначально Гу Цзиньянь не верил ни единому слову, но тот непреклонный, убеждённый взгляд Чу Чжаня заставил его поплыть.
Сидя тогда на кровати в закрытой спальне, он вспоминал прошлое. Когда-то давно Чу Чжань смотрел на него точно так же — когда обещался забрать его и никогда не бросать.
Он набрал старого управляющего, поручил поднять архивные записи полицейского участка за нужный год... Но едва распоряжение было отдано, как до него дошло.
Дошло нечто настолько жуткое, что сердце ухнуло в невесомость, а по телу липкой волной разлилась паника.
Чу Чжань утверждает, что погиб в тот самый день...
Он едет подтверждать факт его гибели. А если это правда... то кто тогда сидит рядом с ним в такси?
Если всё правда, то Чу Чжань — мертвец.
Офицер ушёл искать старые материалы пятнадцатилетней давности, а они остались ждать в кабинете.
Гу Цзиньянь украдкой разглядывал профиль Чу Чжаня. Прошло столько лет, в памяти отпечатался образ восьмилетнего мальчишки, но сегодня, стоит ему переступить порог, он узнал его мгновенно.
Он остался всё так же хорош собой, разве что обрёл сдержанность и житейскую мудрость зрелого мужчины.
На миг Гу Цзиньяню показалось, будто он снова перенёсся в тот роковой день.
На самом деле вечер, когда Чу Чжань отправил его за мороженым, с самого начала был отравлен смутной тревогой. Маленький Гу Цзиньянь чувствовал: что-то не так.
Он купил рожки так быстро, как только мог. На улице стояла жара, он боялся, что лакомство поплывёт, и нёсся во весь дух к дому, влетев в тёмный, мрачный подъезд.
Он ужасно боялся темноты, но мысль о брате придавала сил. Мальчик карабкался по ступеням, шепча себе под нос сказку, чтобы заглушить страх.
«Мама-медведица собирала в горах мёд, а медвежонок смотрел... Вдруг сверху сорвался огромный валун и придавил маму-медведицу...»
Детский голосок звонко отдавал эхом в пролётах. Тусклый свет одинокой лампочки выхватывал щуплую фигурку, упорно штурмовавшую этажи.
Добравшись до их квартиры на самом верху, он упёрся взглядом в закрытую дверь. Захотел достать из кармана ключи, но обе руки были заняты мороженым.
Пришлось зажать один рожок зубами. Холод обжёг дёсны, зубы заколотили дробь, но он спешно выудил ключ и, подпрыгивая на цыпочках, попал в замочную скважину.
Брат обязательно его похвалит! Как хорошо, что он не забыл прихватить ключи!
— Брат! Я вернулся!
В квартире стояла звонкая тишина. Никто не отозвался.
Гу Цзиньянь вбежал в спальню, но кровать была пуста.
Сердце заколотилось где-то в горле, накрыла беспомощная паника. Заходясь в крике, он метался из ванной на балкон, из кухни в кладовку, даже заглянул в шкаф...
Пятнадцать лет он подсознательно табуировал этот кошмар. Если картинки того вечера всплывали в памяти, он немедленно заставлял себя думать о чём угодно другом.
Пока сегодня не объявился Чу Чжань.
Призраков Гу Цзиньянь не боялся. Но от мысли, что слова Чу Чжаня — правда, что человек, о котором он грезил день и ночь, всего лишь неупокоенный дух, становилось дурно. Хотелось схватить его за руку и без оглядки мчаться прочь из этого участка.
Пусть только он будет рядом! Сжиться с фактом его смерти он не сможет никогда.
Гу Цзиньянь неожиданно судорожно сжал его запястье. Чу Чжань с изумлением обернулся.
Увидев метания в глазах юноши и почувствовав дрожь его пальцев, Чу Чжань решил, что парень просто напуган перед лицом неизбежного откровения.
Чу Чжань слегка погладил его ладонь и тепло улыбнулся:
— Не бойся.
Гу Цзиньянь хотел выкрикнуть: «Хватит! Не надо ничего искать, уйдём!», но связки свело, и он не смог вытолкнуть ни звука.
В этот момент вернулся дежурный.
— Прошу прощения, — извинился офицер, — дело старое, пришлось копаться в архиве.
Пальцы Гу Цзиньяня впились в Чу Чжаня до синяков. Лицо одеревенело, готовое вот-вот рассыпаться на куски.
Полицейский сел за стол, пощёлкал клавишами и развернул монитор к посетителям.
— К счастью, оперативная запись сохранилась. Правда, качество так себе.
Он запустил видеофайл. Название документа гласило:
25 августа 200x г., 06:13. Улица Байжун. Труп несовершеннолетнего мужского пола (Чу Чжань)
Зрачки Гу Цзиньяня сузились в игольное ушко.
Изучать протокол собственной гибели — опыт крайне специфический. И пусть всё происходило лишь внутри сеанса гипноза, Чу Чжань, глядя на те события со стороны, ощутил, как к горлу подступает тяжёлый, душащий ком.
— Я, кстати, тогда сам выезжал, — негромко заметил полицейский. — Вызов поступил где-то в районе без четверти шесть утра. Наряд прибыл быстро, но мальчик был уже мёртв.
Чу Чжань почувствовал, как пальцы Гу Цзиньяня слабеют и соскальзывают с его запястья. Рука парня крупно дрожала, а взгляд впился в экран — казалось, он даже забыл, как дышать.
Запись пошла.
Несколько полицейских в форме расталкивали собравшуюся толпу зевак.
Когда людской коридор расступился, в кадре появилось тело восьмилетнего ребёнка.
Он лежал прямо на голом асфальте. Камера приближалась, выхватив бескровное, пепельно-серое личико с плотно смежёнными веками. Ни единого признака жизни.
Судмедэксперт осмотрел тело. В намертво сжатом кулачке обнаружили только сунутый обрывок бумаги с набросанными цифрами.
Из динамиков доносился гул прохожих, перешёптывания и вскрики.
Но в голове Гу Цзиньяня звучал лишь сплошной, оглушительный гул. Взгляд мёртво зафиксировался на чертах, снившихся ему сотни ночей.
Лицо, которое умело и строго отчитать, и ласково утешить, теперь застыло навечно.
Гу Цзиньянь медленно, словно сломанная кукла, повернул голову и остекленевшим взглядом уставился на Чу Чжаня.
— Говорили, сбила машина ещё с вечера, а в больницу он не обратился... Бедный пацан, — вздохнул офицер.
Шкала воспроизведения ползла дальше. После того как тело увезли, оператор переместился к двери съёмной квартиры.
Соседи подсказывали, что с погибшим постоянно вился малыш поменьше, и полиция отправилась проверять жильё.
Чу Чжань не отрываясь смотрел в экран. Наряды поднимались по лестнице; ветхий, обшарпанный подъезд утопал в полумраке даже днём. И вот в луче фонаря возник свернувшийся калачиком у порога маленький Гу Цзиньянь.
Услышав шаги, ребёнок вскинул голову. Обычно холёное, кукольное личико было измазано грязью и слезами.
Совёнок хлопал отёкшими от усталости веками. Вдруг в его глазах вспыхнула безумная надежда — он вытянул шею, высматривая кого-то за спинами офицеров... И свет мгновенно угас.
— Малыш, ты тут один?
Гу Цзиньянь мотнул головой:
— Брат...
— Дома есть кто-нибудь взрослый?
Мальчик снова покачал головой и, сглотнув слёзы, пролепетал:
— Брат послал за мороженым... Я пришёл, а его нет.
— А почему ты на площадке сидишь?
— Я вчера весь вечер искал его... Не нашёл. И ключ где-то потерял... Дяденька, а где мой брат?
Его круглые глаза лучились отчаянной мольбой, а сжатые губочки дрожали от въевшегося страха и горя.
Чу Чжань опустил веки. Гортань перехватило. Слушая, как на видео четырёхлетний Гу Цзиньянь срывает голос в истерике, отказываясь уходить без брата, Чу Чжань чувствовал, как лёгкие сжимает тисками.
Он не помнил, как они вышли из участка, как сели в машину — в памяти осталась лишь давящая, гробовая тишина. Сознание вернулось только тогда, когда они оказались на той самой улице, где пятнадцать лет назад оборвалась его жизнь.
Фонарь отбрасывал две длинные, угольно-чёрные тени. Гу Цзиньянь неотрывно смотрел на серое покрытие. В такую же промозглую ночь Чу Чжань угасал здесь совершенно один.
Опустив голову так, что падающий свет прятал его профиль, Гу Цзиньянь еле слышно спросил:
— О чём ты думал... когда лежал тут?
Чу Чжань долго разглядывал силуэты на асфальте.
Наконец вырвался тихий, невесомый вздох:
— О многом... Думал, захватил ли ты ключи... Заплачешь ли, когда поймёшь, что меня нет... Сильно ли испугаешься...
Ночной ветер шелестел в кронах деревьев.
— А сам... ты боялся? — Гу Цзиньянь с трудом проталкивал слова сквозь заложенный нос, но этот хрип проникал Чу Чжаню прямо под рёбра.
Чу Чжань повернул голову, глядя на его скрытое тьмой лицо:
— Боялся. Боялся, что ты возненавидишь меня за молчаливый уход. Подумаешь, будто я тебя бросил.
Гу Цзиньянь поднял взгляд. Его покрасневшие глаза блестели от слёз, отражая точечные блики уличных фонарей.
Он попытался сказать хоть что-то, но голос застрял в сжатой гортани, отзываясь тупой болью во всём теле.
Чу Чжань горько улыбнулся:
— Я не врал тебе, Гу Цзиньянь.
Эти слова разрушили стену, которую Гу Цзиньянь возводил годами. Все зажатые, выжженные чувства гигантской океанской волной обрушились на него, затопив с головой.
Он снова стал четырёхлетним мальчишкой, у которого перед старшим братом прорвало плотину слёз.
Забытая радость вперемешку с адской болью пеленала его, точно шёлковый кокон, рождая единственное безумное желание — сжать в объятиях человека, возвращённого из небытия.
Он сгрёб Чу Чжаня в охапку, прижимая с такой силой, будто пытался вплавить его в собственную плоть.
Зарывшись лицом в плечо Чу Чжаня, Гу Цзиньянь жадно вдыхал родной запах.
— Мне говорили, что ты уехал... Что тебя усыновили... Что там тебе будет лучше... Прости меня... Я не знал... Я понятия не имел...
От мысли о том, как угасающий Чу Чжань из последних сил брёл на эту глухую улицу встречать смерть в одиночестве, Гу Цзиньяня захлестнула такая вина и боль, что перехватило дыхание, а кости заломило невыносимой судорогой.
Он мог лишь беспрестанно твердить прощения и судорожно сжимать кольцо рук.
Сдерживая жгучие слёзы в режущих глазах, Чу Чжань ласково гладил его по спине:
— Всё хорошо... Всё позади...
— Прости... Прости меня... Брат...
От этого давно забытого обращения замирающее сердце Чу Чжаня обдало тихим, щемящим теплом.
Он крепче обнял Гу Цзиньяня, глотая подступившие слёзы:
— Я здесь.