Чу Чжань толком ничего не почувствовал — всё произошло в доли секунды, и сознание просто не успело зафиксировать удар.
Когда к нему вернулось восприятие, прошло, должно быть, несколько минут. Открыв глаза, он увидал смутные силуэты людей, обступивших его со всех сторон. Сквозь толпу, смертельно бледный от ужаса, пробился Гу Цзиньянь и тут же всем телом бросился ему на грудь.
Вокруг шумели глазеющие прохожие. Сознание прояснялось, и Чу Чжань постепенно восстановил картину случившегося: переходя дорогу по пешеходному переходу, он попал под машину. Удар выбросил его на добрый десяток метров; пролетев по воздуху, он рухнул на асфальт и несколько раз перевернулся. Виновник аварии скрылся. Автоинспекторы только прибыли, толпа еще даже не успела вызвать скорую, а сбитый мальчик внезапно поднялся на ноги сам.
— Малыш, ты как? Ничего не болит? Скажи дяде полицейскому.
Чу Чжань окинул себя взглядом. Одежда вхлам измочалилась о шершавый асфальт, но собственной боли он совершенно не чувствовал.
Окружившие его люди торопливо осмотрели ребенка и ахнули от изумления:
— Вот так чудеса... Ни единой царапины!
— А вдруг у него внутреннее кровоизлияние? Или сотрясение мозга? — засомневался кто-то в толпе.
Чу Чжань сделал пару шагов — никаких странностей, тело слушалось идеально. Толпа дивилась «чуду», но он-то понимал: в пространстве гипнотического транса возможно абсолютно всё. Инспектор потянулся к телефону, чтобы вызвать скорую, но Чу Чжань встретился взглядом с Гу Цзиньянем.
Мальчик смотрел на него с диким испугом и едва слышно пролепетал:
— Брат...
— Дядя полицейский, спасибо, но я лучше отведу братика домой.
Полицейский посмотрел на дрожащего от ужаса Гу Цзиньяня, помедлил и вздохнул:
— Ладно, иди. Но если станет плохо, сразу скажи взрослым, чтобы отвели в больницу. А сбежавшую машину мы найдем.
— Хорошо. Спасибо вам.
Убедившись, что ребенок цел, прохожие перешептались и начали расходиться.
Чу Чжань сжал ладошку Цзиньяня:
— Постоишь здесь? Я сбегаю за мороженым.
— Не хочу! Не надо мороженого, брат! — вскрикнул Гу Цзиньянь.
Пережив секунды смертельного страха, малыш панически боялся выпустить его руку хоть на миг. Единственное, чего он жаждал — уйти подальше от этой дороги и укрыться дома. Он потянул Чу Чжаня за собой на тротуар, от греха подальше заставив его идти у самой стены, подальше от проезжей части. Но и этого казалось мало: остановившись, мальчик стал судорожно ощупывать его одежду, въедливо всматриваясь в каждый сантиметр.
— Тебе больно?
Глядя на его лихорадочные глаза, Чу Чжань не сдержался и взъерошил его вихры:
— Ни капли.
— Правда? — Цзиньянь никак не мог успокоиться. — Ты не врешь?
— Правда, честное слово. Не веришь? Могу даже на загривке тебя донести.
Малыш замахал головой, еще крепче вцепившись в его пальцы.
Как бы легко и непринужденно ни держался Чу Чжань всю дорогу, угрюмая тревога не сходила с личика Гу Цзиньяня. И, как выяснилось, не зря — Чу Чжань слишком рано расслабился. Уверенный, что в гипнотическом сне физика бессильна, он наткнулся на жестокую реальность уже у самых дверей съемной квартиры: к горлу подкатил подлый, неостановимый ком тошноты.
Лицо Чу Чжаня мгновенно посерело. Он судорожно провернул ключ в замке и под перепуганный крик Цзиньяня: «Брат!» — метнулся в ванную.
Захлопнув за собой дверь и повернув задвижку, он едва успел склониться над унитазом, как из горла хлынула густая, горячая кровь. Не успел он перевести дыхание, как на кафель выплеснулась еще одна порция.
Белоснежная плитка покрылась жуткими алыми лужами, по тесному помещению разнесся тяжелый, железистый запах.
Гу Цзиньянь отчаянно заколотил в дверь кулачками, захлебываясь слезами, и его детский голосок сорвался на визг. Чу Чжань не мог вымолвить ни слова. Лишь когда позывы утихли, он сопя вытер губы и сипло выдохнул:
— Сейчас... выхожу...
— Брат... — за дверью безутешно всхлипывал малыш.
Чу Чжань взглянул в зеркало: белое как мел лицо, и только на губах алеет липкая кровь. Он пустил ледяную воду из-под крана и плеснул себе в лицо. Когда мысли немного прояснились, он понял: авария не прошла бесследно, внутренности были размозжены.
При подобной травме нужно немедленно бежать в больницу. Но в этом гипнотическом мире у них не было ни гроша. Лечение потребовало бы огромных денег, а главное — времени и сил, которые Чу Чжань совершенно не хотел тратить на больничные палаты внутри чужого транса.
К тому же неудача в лечении означала смерть. А смерти он больше не боялся — в разуме Гу Цзиньяня ему выпадало умирать не единожды. Смерть оборвет гипноз. И в их нынешних обстоятельствах гипнотический финал был куда предпочтительнее затяжного лечения. Стоит трансу разрушиться, как их нищета в этом мире и постоянный страх Цзиньяня канут в небытие. К тому же он и так засиделся в этой сессии — похоже, автокатастрофа стала лишь намеком самого подсознания: пора заканчивать.
— Брат... — прижавшись ухом к замочной скважине, сжался Цзиньянь, будто испуганный зверек.
На Чу Чжаня накатила дикая, непреодолимая слабость. Все, чего он хотел — добраться до кровати. Но перед этим, превозмогая боль, он досуха отмыл залитый кровью пол. Завершив уборку, он вывалился из ванной обессиленным.
— Брат!
Детское чутье подсказывало Цзиньяню: случилось что-то страшное. Он хвостиком поплелся за Чу Чжанем в спальню и молча смотрел, как тот тяжело опускается на матрас.
Чу Чжань встретил его тревожный взгляд, со слабым вздохом коснулся его плеча:
— Я прилягу... Почитай пока комиксы.
Гу Цзиньянь сдвинул бровки, тихо спросив:
— А ты долго будешь спать?
— Недолго, — Чу Чжань бессильно махнул рукой. — Будь умницей.
Малыш послушно кивнул. Он долго не сводил глаз с Чу Чжаня, пока тот не смежил веки и его грудь не стала ровно вздыматься. Вопреки просьбе, за книжкой он побежал не сразу. Мальчик еще долго сидел на корточках у изголовья, и лишь когда его тихие оклики остались без ответа, ринулся в зал за комиксом.
Вернувшись, он скинул сандалии, забрался на кровать и прижался к боку Чу Чжаня. Еще раз взглянув на его неподвижное лицо, Цзиньянь медленно развернул книжку.
Эту книжку они купили всего пару дней назад по дороге домой — малыш выпросил ее у Чу Чжаня. Цзиньянь еще почти не умел читать, поэтому заставлял брата читать ему вслух. Память у ребенка была цепкой. Прижавшись к телу Чу Чжаня, он тихонько забормотал:
— Мама-медведица собирала на горе мед, а медвежонок смотрел. Вдруг сверху покатился огромный камень и ударил маму-медведицу. Медвежонок не понял, что произошло. Он звал и звал, но мама не отвечала. Он подумал, что мама просто уснула, и тоже лег с ней рядом...
Читая эти строки, Цзиньянь вдруг запнулся. Детский разум не мог осознать нахлынувший ужас, но маленькое сердце заколотилось как сумасшедшее. Он поднял глаза на Чу Чжаня и взял его за руку — пальцы брата были согреты телом, но абсолютно плетисты.
— Брат...
Чу Чжань сознательно отказался от борьбы, смирившись с угасанием. Размозженные внутренности жгла адская боль, каждая клетка тела вопила от муки, сознание тонуло в тумане.
Ему казалось, что душа постепенно покидает плоть. Но угасание затягивалось, гипнотический сон всё не рушился.
«Ты правда собираешься умереть прямо на этой кровати?»
Внезапно раздался чёткий, до боли знакомый голос.
Чу Чжань с изумлением обнаружил себя в собственном рабочем кабинете. А в его кресле восседал мужчина в белоснежном медицинском халате — с холодным, собранным взглядом и привычной профессиональной сосредоточенностью.
Это был он сам.
Оправившись от легкого шока, Чу Чжань заставил себя успокоиться: очевидно, это предсмертный галлюцинаторный бред.
— Ты действительно хочешь закончить гипноз прямо в этой съемной конуре? — спросил второй «Чу Чжань» сухо и деловито.
Чу Чжань кивнул:
— Я помогаю Гу Цзиньяню. Тратить силы на спасение собственной тушки бессмысленно. А если после операции я останусь овощем? Все равно придется сбрасывать сессию. Проще умереть прямо сейчас. Начнем заново, эка невидаль.
— А ты подумал о задержке выхода из транса? — нахмурился «Чу Чжань» за столом.
— В смысле?
— В прямом. Что, если для тебя гипноз оборвется моментально, а для этого мира пройдет еще несколько дней?
Чу Чжань замер. Мозг пронзила страшная догадка.
Как врач, проводивший сеансы, он привык покидать транс мгновенно, никогда не задумываясь, что происходит с разумом пациента в момент «рассинхронизации».
Но если между его смертью и пробуждением Гу Цзиньяня возникнет задержка... Что станет с четырёхлетним ребенком, оставшимся наедине с трупом?
Если мальчик сообразит и выбежит на улицу — полбеды. А если нет? На улице жара. Через пару дней тело начнет разлагаться, пойдут черви...
Если ребенок увидит это — психологическая травма останется с ним на всю жизнь.
Да, этот мир иллюзорен. И четырехлетний Цзиньянь — лишь проекция. Но при мысли об этом Чу Чжань не мог сдержать щемящей тоски: перед глазами вставало это детское личико, сиявшее счастьем от одной лишь возможности быть рядом с ним, и перепуганные глаза, полные слез.
Нет! Сознание Чу Чжаня возопило. Ему нужно очнуться. Даже если суждено умереть — только не здесь!
— Брат!.. — воскликнул Цзиньянь, заметив, как мученически исказилось лицо Чу Чжаня. — Брат, ты заболел?
Малыш сполз с кровати. Насмотревшись передач по телевизору, он кинулся в ванную за полотенцем. Раковина была слишком высокой, поэтому он пододвинул табуретку, взобрался на нее и открыл кран, чтобы намочить ткань.
Из-за хлынувшей ранее крови пол оставался скользким — ослабший Чу Чжань не смог оттереть его до конца. Слезая с табуретки, Цзиньянь больно грохнулся на кафель, но даже не заплакал. Сжав мокрую тряпицу, он со всех ног бросился обратно в спальню.
Он стал заботливо вытирать Чу Чжаню лоб, шею, ладони... Пока тот наконец медленно не разомкнул веки.
— Ты проснулся! Брат! — засиял мальчик.
Зрение возвращалось с трудом. Чу Чжань сфокусировал взгляд на личике Цзиньяня и сипло спросил:
— Что у тебя с подбородком?
Только тут Цзиньянь вспомнил, что расшиб подбородок при падении. Потерев ушибленное место, он замотал головой:
— Пустяки! Тебе лучше, брат?
Чу Чжань кивнул. На самом деле ему было ужасно. Собрав остатки воли, он заставил себя вернуться в сознание, но держался лишь на честном слове. Нужно было немедленно отослать Цзиньяня и уйти из квартиры.
Он не мог допустить, чтобы этот ребенок с и без того расшатанной психикой получил новую травму.
Глядя на малыша, стоящего на коленях на циновке, он тихо спросил:
— Домой хочешь?
Цзиньянь задумчиво помедлил:
— Не очень.
Чу Чжань бессильно усмехнулся углом губ:
— Дома же хорошо. Столько людей о тебе пекутся.
— Но ты ведь тоже обо мне печешься! — запротестовал мальчик, подняв на него чистые, искренние глаза.
— Я заболел. Я больше не могу о тебе заботиться. Что ты будешь есть завтра на завтрак?
— Я сам сбегаю за булочками и соевым молоком! Я буду заботиться о тебе!
— Деньги в кармане.
Цзиньянь тут же выудил из его брюк скомканные купюры, сжал их в кулачке и снова въелся взглядом в лицо Чу Чжаня. Интуиция кричала ему: не давай брату спать! Разговаривай с ним!
— Мы вечером так и не поели мороженого...
— Я не хочу! Не буду! — замахал руками Цзиньянь, и в его сорвавшемся голосе просквозил лихорадочный испуг.
— А я хочу, — тихо проронил Чу Чжань.
— Можно я куплю тебе его завтра? — Цзиньянь опустил глаза.
— Хочу сейчас, — Чу Чжань слабо сжал его ручонку. — Сходишь для меня?
Малыш отчаянно не хотел уходить, но привык слушаться. Видя умоляющий взгляд брата, он замялся в глубоком смятении.
— Ты правда хочешь мороженого, брат?
— Правда.
— Только ты не спи. Дождись меня, ладно?
— Ладно.
Цзиньянь сжал деньги, слез с кровати и надел сандалии. Выходя из спальни, он каждую секунду оглядывался. Чу Чжань смотрел, как тот мнется в дверях. Наконец малыш повернул к нему круглое личико: в глазах плескался удушающий страх, но сквозь него пробивалась удивительная, недетская решимость.
— Брат, когда ты поправишься, мы снова пойдем продавать шарики! Я буду стеречь их очень хорошо, честное слово! Брат, мне так хорошо с тобой... Я обязательно вырасту и буду сам заботиться о тебе!
Он произносил эти слова с пылом маленького праведника, вкладывая в них всю свою нехитрую детскую веру — верил, что эти слова смогут защитить их от надвигающейся беды.
Что-то сжалось в груди Чу Чжаня. Подкатившую к горлу горечь он смахнул тихим вздохом. Ему непреодолимо захотелось обнять этого ребенка.
Он поманил его рукой:
— Иди сюда.
Цзиньянь тут же подбежал и уткнулся носом в его грудь, жадно впитывая родное тепло.
Чу Чжань погладил его по мягким волосам:
— Не бойся... Все будет хорошо...
Немного успокоившись в объятиях Чу Чжаня, Цзиньянь спрятал купюры в карман и торопливо побежал вниз за мороженым. Едва за ним захлопнулась дверь, Чу Чжань с трудом поднялся с кровати. Превозмогая дикую боль, держась за стены, он побрел к выходу.
Нельзя умирать в квартире. Если возникнет задержка при выходе из транса, ребенок может стать свидетелем разложения его плоти. Но если он просто исчезнет — Цзиньянь решит, что он пропал без вести. Неизвестность всегда оставляет надежду, её перенести куда легче, чем окончательность смерти.
Чу Чжань понимал: в этом иллюзорном мире его поступки лишены практического смысла. В реальности взрослый Гу Цзиньянь обо всем знает и обо всем догадывается. Они оба — взрослые, прагматичные люди. И лишь этот четырехлетний малыш, запертый в виртуальной реальности, будет искренне плакать и тосковать.
Чу Чжань не мог этого допустить.
Сил оставалось совсем немного. Выбравшись из двора на улицу, он увидел, как Гу Цзиньянь спешит к круглосуточному ларьку, перебирая детскими ножонками.
Чу Чжань бросил на него последний, мимолетный взгляд — мальчик встал на цыпочки и увлеченно разглядывал сладости за стеклом морозильника.
Чу Чжань зажмурился, давая отдых жгучим от слез глазам, и, не оглядываясь, побрел дальше в темноту.
А из затихшего переулка долетал звонкий детский голосок:
— Дядя, мне два мороженых! Одно мне, а одно — моему брату!