* * *
Квадрант Гамма. Звёздный сектор Империи Херт. Планета Пушистый Шарик
Один цветок. Второй. Третий...
Шесть, семь...
Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать...
... Семнадцать! Семнадцать бутонов!
Закончив подсчёт, крошечный малыш потрогал свои длинные, пушистые, повисшие ушки и довольно улыбнулся.
Сяо Ю был совсем ещё крохой — морозно-белым вислоухим кроликом. А зайчата больше всего на свете любят пурпурную люцерну.
Как раз недавно эта полянка зацвела. Нежно-пурпурные бутоны точь-в-точь повторяли цвет его собственных глаз. Сяо Ю приходил сюда каждый день и бережно пересчитывал их, проверяя, не пропал ли хоть один и не распустился ли новый. Ему жалко было сорвать даже единственный стебелёк.
Планета Пушистый Шарик славилась благодатным климатом: прозрачное высокое небо, редкие облака и буйная зелень. Здесь царила вечная, пленительная весна — идеальный приют для жизни и процветания. На планете обитало множество самых разных кроличьих племён, а этот невысокий холм, поросший пурпурной люцерной и сочной зимней травой, принадлежал огромному семейству вислоухих кроликов.
Малыш протянул крошечную ладошку и осторожно, едва касаясь, погладил лепестки. Он с рождения рос ласковым и тихим ребёнком. Пурпурные цветки в ответ затрепетали, тихо зашуршали, раскрываясь навстречу его прикосновению.
«Ура, радость-то какая!»
«Как приятно! Ещё, погладь ещё!»
«И меня! Я тоже хочу!»
Люцерна закивала, замахала стебельками, наперебой подставляя бутоны под ласковые пальчики.
Сяо Ю немного растерялся. Цветков ведь было целых семнадцать, а ручек у него всего две. Кроха смущённо засуетился, пытаясь прикоснуться и к передним, и к задним стебелькам. Но капризным бутонам всё казалось мало: они тянулись к нему со всех сторон, заключая малыша в нежное пурпурное кольцо.
«Мы любим тебя больше всех!»
«Приходи к нам каждый день!»
«Малыш, ты самый-самый милый!»
От бури нахлынувших чувств мальчик смутился до кончиков ушей. Щёчки вспыхнули румянцем, и он прикрыл крошечными ладошками мордочку.
— Ладно-ладно, — тихонько пролепетал он тонким голоском. — Я буду приходить к вам каждый день.
Все жители Пушистого Шарика в той или иной мере умели чувствовать растения, но это умение сводилось к своеобразному импульсу, одностороннему влиянию без слов и звуков. А вот Сяо Ю был единственным, кто способен вести с ними настоящую беседу. Впрочем, сам кроха даже не подозревал о своей уникальности, да и взрослые ничего не замечали. Разговоры с пурпурной люцерной оставались его маленьким, сокровенным секретом.
Малыш осторожно опустился прямо среди травы. Сам он был настолько крошечным и лёгким, что едва ли мог кому-то навредить, но всё равно боялся помять стебельки. Цветы же лишь весело смеялись — им-то что! Прижаться к такому милому крохе для них было высшим счастьем.
Идиллическую тишину внезапно разрушил взрыв грубого хохота.
Несколько мальчишек и девчонок, бежавших за воздушным змеем, заприметили сидевшего в траве Сяо Ю.
— Вы только гляньте, наш дурачок опять сам с собой разговаривает! — с насмешкой крикнул один.
— И в кого он только такой тупица родился?
— Я вообще сомневаюсь, что он родной сын папы и мамы...
Ветер донёс злые поддёвки до ушей малыша. Мальчик вздрогнул, поджал ушки, пытаясь отгородиться от обидных слов, но те всё равно въедались в душу.
Обычно детёныши на планете до двух лет оставались в облике зверьков, а к трём годам полностью осваивали превращение, свободно переключаясь между человеческой и кроличьей формой. Но Сяо Ю исполнилось уже три с половиной года, а он так и не научился прятать свои длинные уши и пушистый хвостик. Сколько бы он ни старался, натужно краснея до макушки, хвостик лишь забавно топорщился и пушился.
«Бестолковый ребёнок» — так называли его и родители, и братья с сёстрами. Одни презирали его тайком, а другие — как эта компания — выказывали своё пренебрежение в открытую.
Вообще-то кролики — существа мирные, до драки дело доводят редко. Однако ядовитые слова и холодное отчуждение ранят не хуже меча. Сяо Ю знал, что старшие его недолюбливают, и никогда не пытался спорить. Он лишь закусывал губку, сдерживая слёзы в покрасневших глазах.
Дети бывают невероятно жестоки в своём неведении: стоит им почувствовать чужую слабость, как они тут же начинают давить сильнее. Забросив змея, братья и сёстры гурьбой направились к Сяо Ю.
Точнее — к цветкам пурпурной люцерны.
Освоив человеческий облик, они расхаживали в одежде и сгоряча топали по заветным стебелькам новенькими, блестящими сапожками, безжалостно давя цветы.
Сяо Ю, чувствительный и внимательный от природы, сразу разгадал их намерение. Вскочив на ноги, он заслонил собой цветы, расставив руки.
— Н-не надо... — пролепетал он содрогающимся голоском.
Возглавлял компанию Пятый брат. Он был на голову выше сверстников, отличался крепким телосложением и пользовался особой любовью родителей. В семье он заправлял всем как маленький тиран, и даже старшие дети не смели перечить ему, не говоря уже о беззащитном Сяо Ю.
И этот забитый заморыш смеет вставать у него на пути?
Старейшина Пять изогнул бровь:
— Семнадцатый, ты что там пискнул?
Сяо Ю любил эти семнадцать бутонов ещё и потому, что их число точно совпадало с его порядковым номером в семье. Семнадцатый.
Грубый оклик брата заставил малыша вздрогнуть. Его большие, сияющие, будто сочные виноградины, фиолетовые глаза наполнились слезами от страха, но кроха не отступил.
— Б-братец... пожалуйста, не обижай их...
Девятая сестра презрительно фыркнула:
— С какой стати? Пятый брат делает всё, что захочет! А тебе, дураку, слово не давали!
Сяо Ю изо всех сил моргал, сдерживая подступающие слёзы:
— Сестрица... они же так тяжело распускались...
«Тяжело распускались»? Что за глупость?
Только конченный идиотик мог выдумать подобную чушь!
Ребята зашлись от смеха. А высокомерный Старейшина Пять, сделав шаг вперёд, на глазах у Сяо Ю сорвал один из пурпурных цветков и с наслаждением раздавил его носком сапога.
Сяо Ю узнал этот бутон. Всего десять минут назад тот шептал ему: «Мы любим тебя больше всех...» А теперь нежная головка была сломана, а лепестки втаптывались в грязь.
Малыш не выдержал и горько зарыдал.
Именно этого жестокие братья и сёстры и добивались. Раз уж младший такой плакса, грех его не подразнить!
Девятая сестра задрала подбородок:
— Ну что, Семнадцатый, понял свою ошибку?
Боясь испачкать одежду, Сяо Ю не смел утереться рукавом и лишь бессмысленно размазывал слёзы ладошками, судорожно всхлипывая:
— Б-братец... сестрица... простите... Сяо Ю виноват...
В чём именно он виноват, кроха и сам не понимал. Но у него не было выбора — требовалось просить прощения. В этом доме любой, от родителей до самых младших, мог помыкать им и обижать его. Будь у зайчонка выбор, он не стал бы так покорно сносить издевательства. Но как иначе выжить в семье, где ты лишний?
Старшим не было никакого дела до слёз малыша. Наигравшись, они со смехом побежали дальше запускать змея, оставив Сяо Ю сидеть в траве.
Кроха утирал слёзы и беспрестанно шептал, обращаясь к пурпурной люцерне:
— П-простите меня... Я не смог вас защитить...
«Малыш, ты всё равно самый лучший!»
«Эти негодяи совсем обнаглели!»
«Ужасные, злые зайчата! Наш крошка гораздо милее!»
«Не плачь, милый, наша сестричка снова распустится, она вернётся!»
«Ох, не надо слёзок, у нас сердце разрывается...»
«Будь сильным зайчонком, хорошо?»
Сяо Ю с рождения рос слабым и болезненным, заметно уступая в размерах однопомётникам, и часто плакал. Родители твердили, что плакс никто не любит, но сдержаться не получалось. Слёзы оставались его единственным спасением, ведь защищаться иначе он не умел.
Вняв ласковому шёпоту цветов, Сяо Ю шмыгнул носом и из последних сил сдержал рыдания. Маленькими пальчиками он осторожно подставил ладошки под сломанный бутон, выкопал в мягкой земле крошечную ямку и похоронил погибший цветок.
Оставшиеся шестнадцать стебельков склонили головки, устраивая скромные похороны.
«Не грусти, малыш. Придёт весенний ветерок, и мы снова встретимся...» — прошелестел кто-то над самым ушком.
Едва успокоившийся Сяо Ю вновь почувствовал, как закололо в носу, и на землю скатилась чистая, как роса, слеза, наполненная нежной, бескорыстной любовью.
Прозрачная капля упала на свежий холмик, впиталась в рыхлую почву и коснулась разорванных лепестков. Ни зайчонок, ни цветы не заметили, как от этой слезы вся земля вокруг на мгновение вспыхнула мягким светом — словно под дёрном ожили и протянулись во все стороны невидимые жилы бурлящей жизни.
Неподалёку Старейшина Пять, Девятая и остальные, ссорившиеся из-за змея, внезапно запутались ногами в каких-то гибких вьюнках и со всего размаху растянулись в грязи. Дождь прошёл только вчера, так что вся компания с маху влепилась в месиво; один едва не скатился кубарем по склону.
Зайчата обожали чистоту, и налипшая грязь казалась им худшим наказанием. К тому же за испачканные с утра новенькие одёжки родители их по головке не погладят.
Зайчата-забияки переглянулись, прочитали в глазах друг друга полнейшую безысходность и дружно завели заунывную песню.
Ой-ой.
Сяо Ю об этом, конечно же, ничего не знал.
* * *
Заплаканные и грязные дети поплелись домой, ожидая неизбежный нагоняй, однако взбучки не последовало.
В доме сидел гость.
На нём была ковбойская шляпа и тёмные очки, в зубах торчала незажжённая сигарета, а через всю щёку тянулся шрам. Словом — вид самый бандитский.
Зайчата от природы трусливы, поэтому при виде такого страшилы тут же сбились в кучу, дрожа от ужаса.
Зато господин и госпожа Вислоухие Кролики, обычно довольно прохладные к собственному потомству, лебезили перед незнакомцем вовсю. Они наперебой гоняли оставшихся дома малышей подавать чай и непрестанно расплывались в услужливых улыбках.
Девятая сестра, повидавшая чуть больше остальных, с ужасом сглотнула и прошептала:
— Это... торговец кроликами.
Кролики невероятно плодовиты. Супружеская пара, как и их сородичи, приносила приплод дважды в год, по десятку крольчат за раз. Прокормить такую ораву семья не могла, поэтому дважды в год на планету прилетал межзвёздный торговец и забирал излишки. Таков был исконный обычай Пушистого Шарика, заведённый с незапамятных времён.
Взрослые не видели в этом ничего зазорного, да и малыши понимали: рано или поздно настанет и их черёд. Что происходит с проданными зайчатами дальше и куда их увозят — дети не знали, а родители не интересовались. Во всяком случае, ни один из уехавших братьев или сестёр назад так и не вернулся.
Старейшина Пять не волновался: он был любимчиком и знал, что его не отдадут. Девятая слыла умницей и отрадой для матери с отцом, но даже у неё уверенности поубавилось. Остальные же сидели с кислыми минами, переживая каждый о своём: кому-то не хотелось покидать родной дом, а кто-то, напротив, с тайным трепетом мечтал увидеть далёкие миры.
Сяо Ю вошёл последним.
Пока остальные дети стояли с ног до головы в грязи, с испачканными мордочками, он один оставался чистеньким и опрятным. Его глаза, промытые слезами, сияли особенно ярко и прозрачно, подобно спелым виноградинам в ледяной воде, выбивая из головы всю суету.
Торговец кроликами, опытный делец, сразу заприметил кроху. Покрутив сигарету в пальцах, он прищурился:
— Эй, а этому малышу сколько?
Господин и госпожа Вислоухие Кролики переглянулись.
Вообще-то они не планировали продавать Сяо Ю.