С перьями феникса под боком — а вернее, убедившись, что старшие рядом, — малыш уснул во второй раз гораздо спокойнее.
Как бы Бянь Линьсуну ни хотелось и дальше держать кроху на руках, укачивать его бесконечно было нельзя. Он бережно опустил ребенка на кровать — медленно, плавно, словно в руках у него был не спавший крольчонок, а взрывчатка с едва взведенным детонатором.
Ощущая знакомый, безопасный запах родных людей, Сяо Ю не проснулся, даже когда его выпустили из теплых объятий. Укрытый одеялом, он чмокнул губками, пожевал во сне и тихо пробормотал:
— Мамочка...
Потом, немного помолчав, добавил:
— Брат Фуфу...
И дальше по списку:
— Сиси...
— Сестра Маньмань...
Словно проводил вечернюю перекличку, призывая всех, кто его любил, в свой детский сон. Лишь убедившись, что каждый защитник на месте, кроха успокоился.
Бянь Линьсун даже не надеялся услышать свое имя среди этих шепотков. Но малыш вдруг причмокнул, точно пуская пузыри, и добавил:
— Папа...
Сердце Бянь Линьсуна забилось чаще от внезапной радости.
Но тут крошечные бровки Сяо Ю нахмурились:
— Не-а... Плохой...
Радость мгновенно сменилась уколом тревоги. Что же снится малышу? Неужели даже во сне он помнит о чем-то дурном?
Крошечный кулачок Сяо Ю, сжимавший край одеяла, напрягся, а затем разжался. Личико снова разгладилось.
— Папа... должен защищать мамочку...
То было обещание, данное совсем недавно. И даже в мире снов ребенок помнил о нем и требовал исполнения.
У Бянь Линьсуна защемило в груди. С горькой ухмылкой и нежностью он коснулся мягкой щечки спящего малыша и тихо прошептал:
— Хорошо. Я обещаю тебе. Я защищу его... Не дам в обиду.
Он запнулся, переосмысливая свои слова, и едва слышно, почти про себя, добавил:
— Больше никогда не позволю причинить ему боль.
Все это время Цэнь Сюньчжи молча сидел в полумраке. Его благородное, холодное лицо скрывала тень, не позволяя разглядеть ни единой эмоции.
Поправив одеяло Сяо Ю в последний раз, Бянь Линьсун распрямился и повернулся к бесшумному Цэнь Сюньчжи.
— Он правда тебя очень любит, — с тихим вздохом проговорил он.
Цэнь Сюньчжи ничего не ответил. Да и к чему тут слова? За эти несколько дней кроха успел поразить его до глубины души. Проявление сострадания, когда-то пошатнувшее его привычный мир, наконец принесло свои плоды.
Цэнь Сюньчжи сделал правильную ставку: этот чистый, добрый ребенок совсем не похож на того, другого, чье сердце сгорело в огне амбиций на руинах прошлого. Малыш его не разочаровал, а значит, и он не предаст столь искреннюю, детскую любовь.
Свет в комнате притушили. В тусклом мерцании светильников голос Бянь Линьсуна звучал подобно глухой воде:
— Брат, может, и ты отдохнешь?
Цэнь Сюньчжи никак не отреагировал, лишь подогнал инвалидное кресло ближе к кровати и замер.
Бянь Линьсун понимал: сейчас ему следовало бы уйти и позвать сиделку. Но он остался. шаг за шагом он подошел к Цэнь Сюньчжи, полностью накрыв его своей тенью.
«С каких пор, — подумал Бянь Линьсун, — с каких пор тот могучий силуэт, на который я когда-то равнялся, стал таким хрупким?»
Даже если Цэнь Сюньчжи снова сможет ходить, Бянь Линьсун уже давно перерос его. Когда именно мальчишки, цеплявшиеся друг за друга среди пламени войны, превратились в двух людей, стоящих так близко и одновременно так бесконечно далеко друг от друга? Куда исчезли разделявшие их годы?
Цэнь Сюньчжи не вздрогнул от его приближения — будто заранее знал, что тот не уйдет просто так. Его взгляд оставался холодным и прозрачным, точно лед.
Бянь Линьсуну не нравилось смотреть в эти глаза. Досада, ненависть, обида — да что угодно было бы лучше этого взгляда, обращенного на него как на абсолютного незнакомца.
Игнорируя колющую боль в груди, Председатель Бянь опустился на одно колено. Он не дерзнул положить руки на колени Цэнь Сюньчжи, как это делал Сяо Ю, а лишь несмело коснулся самого края подлокотника. Смена высоты вновь заставила его смотреть на Цэнь Сюньчжи снизу вверх, создавая иллюзию возвращения в далекое детство.
— Давай я перенесу тебя, — тихо проговорил Бянь Линьсун. Помолчав, он добавил еще более мягко, почти с мольбой: — Разреши мне помочь тебе, хорошо?
Произнеся это, он замёрз, боясь даже вздохнуть. Он опасался, что малейший шорох разрушит это хрупкое, с трудом достигнутое перемирие.
Цэнь Сюньчжи опустил взгляд. Он смотрел на его пальцы, замёрзшие в опасной близости, но так и не переступившие черту.
Много лет назад он держал эти самые руки, когда они пробирались через горы и леса в поисках своего места в бескрайнем космосе. Кто мог подумать, что вскоре рядом с ним этого места не найдется? А теперь этот человек с видом раскаявшегося грешника пытается вернуть хоть капли былого расположения. Он даже бросил работу и увязался за ним на корабль, проявив поразительное бесстыдство.
Какая глупость. Вся его жизнь, все то, что он когда-то называл любовью, превратилось в сплошной фарс.
Возможно, виной тому был сумрак, или усталость тела, или изнуренность разума, но Цэнь Сюньчжи вдруг поймал себя на мысли, что готов сдаться.
Раньше Цэнь Сюньчжи казалось, будто сиделка относилась к нему как к хрустальной вазе, и ему не нравилось это ощущение беспомощности. Он даже просил быть с ним поглубже и попроще, чем немало смущал робота.
Только сегодня он понял, что такое настоящая робость и крайняя осторожность.
Бянь Линьсун несколько раз заносил руки, прежде чем нашел идеальное положение, чтобы поднять его. Чтобы избежать неловкости, Цэнь Сюньчжи отвел взгляд, уставившись на размытое пятно света на стене. Это была просто помощь калеке от здорового человека — ничего больше. Никаких подтекстов, никаких разговоров.
Мальчик давно вырос. Крепкие кости, плотные мышцы, широкие объятия — все стало другим. Но в нем по-прежнему угадывался тот самый юноша, который то ластился к нему, то проявлял доминирующую натуру, желая удержать его подле себя.
... Впрочем, Цэнь Сюньчжи уже плохо помнил те времена.
Он лежал на руках у Бянь Линьсуна, и пока его тело поднималось, сердце, казалось, камнем падало вниз.
«Если бы мои ноги сейчас действовали, — отрешенно подумал Цэнь Сюньчжи, — было бы весьма поэтично с силой пнуть его в грудь».
Какая бессмысленная мысль.
Бянь Линьсун, не подозревая о его чувствах, едва слышно прошептал, и в его голосе проскользнули влажные нотки:
—... Почему ты такой легкий?
Цэнь Сюньчжи не соизволил ответить. Ему не хотелось разбираться, сколько слоев сложных эмоций кроется за этой интонацией.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Бянь Линьсун аккуратно уложил его на постель.
Цэнь Сюньчжи отвернулся к стене:
— Уходи.
На этот раз промолчал Бянь Линьсун.
Маленький крольчонок даже во сне уловил родной запах. Он повернулся, ткнулся носиком Цэнь Сюньчжи в грудь и удовлетворенно улыбнулся. Цэнь Сюньчжи прижал малыша к себе, словно утопающий, хватающийся за соломинку.
Зажмурившись, он слушал, как тихие, едва различимые шаги Бянь Линьсуна удаляются, пока дверь не закрылась за ним.
Последний лучик света погас. Вместе с тем огнем, что еще теплился в его душе.
«И зачем только я позволил ему поднять себя?» — подумал он.
* * *
Перелет от Столичной планеты Федерации до места назначения занимал целую неделю. Семь дней — вполне достаточный срок, чтобы малыши успели вдоль и поперек исследовать роскошный корабль.
Дети быстро восстанавливают силы. Уже на следующий день маленькие вислоухие кролики, держась за руки, нарезали круги вслед за Цзи Ю и Пэй Анем, изучая одну каюту за другой. Они впервые летели на подобном судне в качестве пассажиров, а потому все вокруг казалось им удивительным и полным чудес.
Особенно их поразила смотровая площадка. Прижавшись носами к панорамному иллюминатору с обзором в двести семьдесят градусов, за которым простиралась величественная бездна космоса, малыши сплющили щечки о стекло, страстно желая выбраться наружу и рассмотреть звездную россыпь вблизи.
Впрочем, «Чёрная Муза» была относительно небольшим кораблем, и вскоре, за исключением машинного отделения и реакторного отсека, куда доступ детям был закрыт, исследовательский пыл угас. На четвертый день малышам стало скучно.
Но у Пэй Аня все было под контролем.
Он привел их на верхнюю палубу, к двери комнаты, которая прежде оставалась запертой.
Маньмань первой не выдержала и спросила:
— Анн, а что там?
Пэй Ань запрещал им называть себя «дядей», считая, что это его старит. Все — от мала до велика — должны были обращаться к нему просто «Анн». Разумеется, за исключением одной Наследной принцессы, упорно именовавшей его «Анни».
— Место, которое вам точно понравится, — с загадочным видом отозвался Пэй Ань.
В обычной жизни он презирал выскочек и задавак, но перед малышами устоять не мог — их восхищенные взгляды были абсолютно искренними.
Голосок Сяо Ю звучал еще мягче, чем у сестры, а говорил кроха медленнее, отчего его детский лепет казался невероятно трогательным:
— Анн, там правда весело?
Пэй Ань слегка сжал его пушистое ушко — удержаться от этого приятного ощущения было выше его сил:
— Для вас — более чем.
Он ввел код доступа. Дверь беззвучно отъехала в сторону, и мягкий свет плавно залил пространство от центра к самым дальним углам.
Заглянув внутрь, дети замерли, а затем выскочили вперед. Их фиолетовые глазки расширились от изумления.
Игрушечный паровозик с веселым пыхтением вырывался из искусственного тоннеля. Повсюду были разбросаны мягкие игрушки. Яркие горшки с карликовыми растениями обрамляли тропинки. Карусель, качели, автодром с маленькими машинками... Под потолком сияла реалистичная проекция голубого неба с пушистыми, медленно плывущими облаками, а освещение полностью имитировало мягкий солнечный свет настоящей планеты. Небольшие холмы покрывал густой искусственный газон.
Это был настоящий парк развлечений для крольчат!
Все аттракционы были сконструированы с учетом роста детей от трех до десяти лет и полностью адаптированы под привычки вислоухих кроликов. Знаменитый на всю галактику режиссер Пэй не испытывал недостатка в деньгах и к тому же являлся законченным перфекционистом. Раз уж Император поручил ему позаботиться о малышах, он намеревался сделать все по высшему разряду.
Судя по реакции детей, ему это удалось на славу.
Пэй Ань с наигранной строгостью взъерошил мягкие волосы Сяо Ю:
— Стоит вам покинуть Сайсеналин, как вы увидите, сколько в космосе людей, обожающих вислоухих кроликов. Уж в чем-чем, а в любви вы недостатка точно испытывать не будете.
Маньмань уже с радостным писком помчалась к карусели. Глазенки Сяо Ю тоже сияли, но он не побежал следом — у него оставалось еще одно важное дело.
— Анн! — Он встал на цыпочки и потянул мужчину за край пиджака.
Пэй Ань наклонил голову:
— М-м?
— Анн, Анн! — Сяо Ю продолжал настойчиво дёргать его за одежду.
Пэй Ань догадался, что малыш хочет, чтобы он присел. Что ж, у этого крохи немало требований.
Уступая просьбе, он опустился на корточки и подпер щеку рукой:
— Ну, говори.
Режиссер ожидал каких угодно капризов, но Сяо Ю лишь мило улыбнулся, подался вперед и крепко обнял его за шею:
— Спасибо, Аннан!
Холодный и неприступный режиссер Пэй, привыкший держать дистанцию со всеми вокруг, от неожиданности замер. Вдобавок он только что обзавелся новым ласковым прозвищем.
Он со вздохом покачал головой, хотя в его голосе явственно слышалась улыбка:
— Ах ты, маленькая хитрюга... Ладно, беги играй.
Сяо Ю застенчиво улыбнулся, разжал ручонки и побежал к паровозику.
Пэй Ань, засунув руки в карманы, наблюдал за резвящимися детьми. Ему вспомнилось, как Цзи Ю уговаривал его взять малышей на борт, повторяя без конца: «Они такие милые!», «Анни, тебе точно понравится!», «Ну правда-правда! Это же... это же крольчата!».
Тогда он лишь пренебрежительно фыркнул. Что хорошего в этих шумных, пищащих созданиях? На съемочной площадке ему регулярно приходилось иметь дело с юными актерами, и, за редким исключением истинных талантов, большинство из них требовало целой свиты нянек, чтобы просто произнести пару строчек.
Режиссер Пэй был свято уверен, что любые дети — будь то человеческие, кроличьи или чьи-либо еще — одинаково утомляют.
Но теперь, глядя на этого мягкого, сладкого малыша...
Что ж.
Маленькая птичка была права.
Вислоухие крольчата и впрямь невероятно милые.
совсем чуть-чуть.