Сяо Ю снился сон.
Он снова был там, на родной планете Пушистый Шарик, под бездонным синим небом с белыми перьями облаков. И старшие во главе с Пятым братом, как обычно, потешались над ним: надо же, единственный глупыш в семье, так и не научился прятать уши!
Такое случалось сплошь и рядом.
Но во сне малыш внезапно почувствовал уверенность. Он больше не собирался, как прежде, забиваться в угол и смиренно терпеть насмешки. Уперев одну ручонку в бок, другой он сердито подёргал себя за ушко, выставляя его напоказ:
— Смотрите! Я умею!
Высокий, раздавшийся в плечах Пятый брат шагнул к нему, заслонив свет, точно каменная стена.
При его приближении Сяо Ю инстинктивно подался назад, но всё же заставил себя встать ровно.
Пятый брат гоготнул:
— И где? Где они спрятаны? Ты как был вислоухим кроликом, так и остался!
Крольчонок обомлел и торопливо ощупал голову.
Неправда! Он ведь научился! Он точно умел убирать ушки!
Но почему под пальцами снова мягкий, пушистый мех?
Малыш запаниковал. Он никак не мог вспомнить, когда именно освоил полную трансформацию, и уже не понимал, сон это или явь.
Видя, что крольчонок застыл столбом с глуповатым видом, Пятый брат снова залькался от смеха:
— Ну и бестолочь ты, Сяо Шици! Даже не дергайся. Тебе за всю жизнь не научиться человеческому облику!
Девятая сестра тут же поддакнула:
— Вот-вот! Кому ты такой сдался? Кто тебя вообще к себе возьмёт?
Крольчонок съёжился, свернулся в крошечный клубочек и изо всех сил прижал уши к голове, пытаясь отродиться от обидных колкостей.
Но слух у кроликов был слишком чутким, да и братья с сёстрами хохотали слишком громко.
Как ни зажимай уши — всё равно слышно.
Насмешки сыпались со всех сторон:
— Ты никогда не найдёшь новый дом!
— И никакой новой мамы у тебя не будет!
— Ха-ха-ха-ха!..
Тут крольчонок не выдержал. Он резко вскочил, сжал кулачки, и в его глазах, полных слёз, вспыхнула решимость. Послушный и безответный, он впервые в жизни дал отпор:
— Врёте! Всё вы врёте! Есть у меня мамочка! Моя мамочка — самая, самая лучшая!
Дворовые задиры откровенно изумились такой дерзости:
— Говоришь, есть мама? И где же она? Что же она за тобой не пришла?
— Она... она... — Крольчонок запнулся.
Мамочка... где она?
Почему она не пришла за Сяо Ю?
Может... она отослала Сяо Ю обратно?
Мамочка больше не хочет его видеть?
Нет.
Не может быть!
И тут кто-то из толпы крикнул:
— Никчёмный Сяо Шици! Твою мамочку схватили из-за тебя!
Малыш вздрогнул всем телом, обмерши от ужаса.
Мамочка... Где мамочка?
Её забрали? Неужели... из-за него?
Он метнулся было искать своего опекуна, но куда бы ни повернулся, повсюду висели искажённые, перекошенные лица. Они глумились над ним — скоро четыре года, а уши спрятать не может! — и винили в том, что он подставил мамочку.
Крольчонок зашелся в слезах. Ручонок всего две: то ли уши закрывать, то ли глаза прятать... Но как ни старайся, от липкого, неотступного кошмара было не сбежать.
Искажённые физиономии распахнули огромные, окровавленные пасти, собираясь проглотить крошку-кролика...
Сяо Ю с криком вырвался из кошмара.
Холодный пот пропитал пижаму (погодите, а когда его переодели?). Крольчонок растерянно огляделся: ни Пятого брата, ни Девятой сестры, ни тех жутких рож рядом не было.
Он находился в незнакомой комнате, абсолютно один.
Где это он?
Мамочка...
Малыш резко вспомнил: мамочка!
Он кубарем скатился с кровати — та оказалась куда выше домашней, и слезть с неё было непросто.
Ножка соскользнула, и крольчонок чуть не полетел вверх тормашками, благо пушистый ковёр был толстым и мягким: он просто перекатился колобком.
Не обращая внимания на то, как колючий ворс покалывает нежную кожу, малыш даже не вспомнил про тапочки и босиком бросился к выходу.
Дверь была приоткрыта.
Снаружи доносились голоса.
... Если точнее, там ругались.
— Вернись. Я не хочу тебя видеть.
— Уже поздно. Ты же знаешь, после взлёта звездолёт не может...
— Звездолёт может совершить экстренную посадку в любом секторе.
— И тебе хватит духу высадить меня на первой попавшейся захолустной планете?
— Хватит.
* * *
— Пойду переговорю с господином Пэем.
— Брат! Пожалуйста, не прогоняй меня...
— Прекрати паясничать и выставлять себя напоказ. Тебе самому не стыдно?
— Ради тебя — хоть на весь мир опозорюсь. К тому же не вижу тут ничего постыдного. Я вполне могу нанести частный визит Его Величеству...
— Думаешь, Императрица жаждет тебя видеть?
— Я знаю... Знаю, что они меня ненавидят. Знаю, что и ты меня ненавидишь. Всё в порядке, брат, это моя вина. Я просто прошу дать мне шанс искупить всё, хоть немного...
— Мне это не нужно. Уходи. И повторю ещё раз: я тебя не ненавижу. Я просто не хочу тебя видеть.
— Брат...
Разговор взрослых резко оборвался.
Оба взгляда одновременно упёрлись в крошечную головку, высунувшуюся из дверной щели.
Малыш боязливо смотрел на них. Ему ещё ни разу не приходилось присутствовать при ссоре родителей, и он совершенно не понимал, как себя вести: выходить стыдно, уходить страшно. Так и замер в нерешительности.
Цэнь Сюньчжи первым делом заметил, что ребёнок бос, а из одежды на нём лишь тонкая пижама, даже без кофточки. Начальник Цэнь нахмурился.
Система климат-контроля на звездолёте держала температуру ниже, чем дома, — так и простудиться недолго.
Прежде чем он успел шагнуть к малышу, Бянь Линьсун опередил его: стремительно подойдя, он одним движением подхватил ребёнка на руки.
Крольчонок ахнул от неожиданно изменившейся высоты и чисто автоматически обнял Бянь Линьсуна за шею.
Председатель Бянь всегда считал, что его сердце давно окаменело и, кроме Цэнь Сюньчжи, никто и ничто не способно его тронуть.
Но когда эти тёплые крошечные ручонки обвили его шею, обдуваемую прохладным воздухом из вентиляции, где-то в глубине души что-то оттаяло и нежно просело.
Сяо Ю всё ещё немного побоивался высоты — тем более что ростом Бянь Линьсун превосходил всех, кто обычно носил его на руках, — поэтому расцеплять пальцы не рисковал. Но вежливо пролепетал:
— Папа...
Бянь Линьсун погладил его по мягкой макушке:
— Угу, здравствуй.
Он принял это обращение и свою новую роль легко и естественным образом.
Короткая перекличка вышла настолько гармоничной, будто они уже сто лет были одной дружной семьёй. Стоявший рядом Цэнь Сюньчжи лишь еще сильнее нахмурился.
Все мысли малыша занимал его опекун. Крольчонку ужасно хотелось к мамочке на ручки, но тут он вспомнил, что папа с мамой только что ругались. Внутри у него вспыхнуло странное чувство вины и затаённого «предательства», отчего голосок стал совсем тихим:
— ... Мамочка.
Цэнь Сюньчжи понимал, что сейчас не время воспитывать ребёнка и поправлять обращения.
— Слезаешь с кровати — надевай обувь, — строго, но мягко сказал он. — Я сейчас...
— Я принесу, — перебил его Бянь Линьсун.
Удерживая малыша одной рукой, он быстро шагнул в комнату и нашёл у кровати аккуратно поставленные башмачки — аккуратный крольчонок всегда расставлял обувь ровненько. Стоило ему обуть Сяо Ю и накинуть на него кофточку, как в спальню вошёл Цэнь Сюньчжи.
Раньше они спорили в коридоре лишь для того, чтобы не разбудить ребёнка. Теперь же, когда проказник проснулся, устраивать сцены на виду у посторонних не имело никакого смысла.
Посторонних... да?
Бянь Линьсун горько усмехнулся про себя, попытавшись найти в этом слове хоть какое-то утешение.
Приходится цепляться за всякую ерунду, чтобы казаться себе хоть капельку ближе к Цэнь Сюньчжи.
Видя, как тот внезапно улыбнулся, Цэнь Сюньчжи лишь недоумённо повёл бровью.
Впрочем, тратить время на этого взрослого он не собирался.
Его взгляд сместился на голову ребёнка.
Там снова красовались пушистые, светло-серые кроличьи ушки, послушно свисавшие по бокам.
То, что произошло в трибунале, когда они превратились в человеческие, теперь казалось лишь сном.
... Как и предполагал Цзи Ю.
Тогда, в руках у Санкса, малыш действуя под влиянием смертельной опасности, выдал сиюминутную вспышку инстинкта самосохранения. Это вовсе не означало, что он научился полноценно контролировать трансформацию.
Сяо Ю почувствовал, куда смотрит мамочка, и поднял ручонку.
Ощупав головку, он замер на руках у Бянь Линьсуна.
Недавний кошмар стал реальностью.
Он совершенно не умеет прятать уши. Всё это был лишь сон.
Он так и остался самым бестолковым кроликом, а мамочку всё ещё могут забрать из-за него...
Крольчонок приоткрыл рот, но от страха слова застряли в горле:
— Мамочка, я...
Опекун без труда разгадал его немой беспомощный вопрос и твёрдо кивнул:
— В тот раз у тебя действительно получилось их спрятать.
Цэнь Сюньчжи редко щедрился на похвалу, но сейчас не скупился:
— Ты отлично справился.
В глазах крольчонка заблестели слезинки. В них смешались и пережитый ужас, и мимолётная радость, и отчаянная борьба между выросшей уверенностью и привычной неуверенностью в себе.
Как бы то ни было, он здесь, в безопасности. И мамочка рядом.
Плохие дяди не забрали мамочку, а главное — мамочка от него не отказалась.
Для маленького крольчонка этого было более чем достаточно.
О том, что произошло в доке, Бянь Линьсун уже знал в общих чертах.
Видя, как расстроился Сяо Ю, Цэнь Сюньчжи явно переживал не меньше — его глаза заметно потемнели.
Старый паршивец Санкс.
Он заставит его сполна заплатить за всё, что тот сделал.
Бянь Линьсун тихонько поглаживал Сяо Ю по спине, бережно вытирая его слезинки.
Эти привычные движения выходили у него так естественно — ведь много лет назад кое-кто точно так же проявлял терпение к нему самому.
Один раз он всё потерял.
Поэтому теперь обязан удержать изо всех сил.
— Чуть позже попросим Хьюса и Сяо Цзю посмотреть тебя, всё будет хорошо, — Цэнь Сюньчжи достал то самое золотое перо феникса. — Вот, положи к себе в карман.
Он намеревался протянуть его ребёнку, но Бянь Линьсун, будто вошедший во вкус, и не думал спускать малыша на пол. Удерживая Сяо Ю одной рукой, другой он потянулся за пером.
Подушечки его пальцев как бы случайно (а может, и вполне осознанно) скользнули по ладони Цэнь Сюньчжи. Бянь Линьсуна обдало знаком прохладным касанием.
У этого человека всегда была пониженная температура тела.
Много лет назад, холодными зимами, Цэнь Сюньчжи обнимал маленького А-Бая, чтобы обогреть. И хотя мальчик каждый раз едва не подпрыгивал от холода, он с радостью работал «грелкой» для своего названного брата.
Никому не чуждо приятное чувство собственной нужности.
Теперь он давно вырос и мог бы полностью укрыть брата в своих объятиях... Интересно, настанет ли день, когда эта мечта сбудется снова?
Если для этого потребуется вся жизнь — что ж, он готов расплачиваться без остатка, день за днём.
Крольчонок уставился на сияющее золотом перо широко раскрытыми глазами.
Он видел птичий облик феникса и сразу узнал его. Едва пальцы сжались вокруг пера, малыш ощутил исходящую от него мягкую духовную силу, которая мгновенно успокоила его трепетавшее от страха сердечко.
Бянь Линьсун тоже глянул на переливающееся перышко и смягчил голос:
— Что это такое?
Малыш шмыгнул носом, в его тоненьком голоске ещё слышались отголоски слёз:
— Это пёрышко моего друга-птички.
— Друга-птички?
— Красивого братика.
Бянь Линьсун примерно понял, о ком речь — об Императрице Человеческой Империи.
Эта крошечная, вспыльчивая птичка и её ещё более вспыльчивый лечащий врач при каждой встрече горели желанием прописать ему серию сочных хуков с обеих рук.
Ух.
Скулы фантомно заныли.
Сяо Ю сегодня нарядили в пижаму-кенгуру с уютным кармашком на животике.
Он бережно спрятал перо в карман, а затем снизу вверх посмотрел на Бянь Линьсуна:
— Папа.
— А?
— Папа... ты ведь очень сильный, правда?
Сяо Ю не раз слышал, как взрослые говорят о Председателе совета. Пусть слова звучали не самые лицеприятные, но из долетавших обрывков малыш усвоил главное: папа управляет всей Федерацией и может всё на свете.
А значит, есть вещи, которые не под силу Сиси, не под силу дяде Ляну, не под силу дяде-врачу и даже другу-птичке...
Но папа — сможет.
Крольчонок тихонько, еле слышно спросил:
— Папа, а ты можешь пообещать Сяо Ю кое-что?
Бянь Линьсун подумал, что дети вечно фантазируют и считают взрослых всемогущими волшебниками. Наверное, малыш хочет попросить отменить запрет на вислоухих кроликов в Федерации.
В любом случае сначала нужно задобрить кроху:
— О чём речь?
Крольчонок подёргал себя за ушко, в его больших фиолетовых глазах всё ещё дрожали слезинки, но тон стал удивительно серьёзным и не по-детски строгим:
— Если Сяо Ю всё-таки найдут... папа, ты ведь защитишь мамочку? Мамочка ни в чём не виновата. Не забирай мамочку.
Он инстинктивно вцепился пальчиками в отворот пиджака взрослого, в его голосе зазвучала отчаянная мольба — словно он выступал защитником на суде или просил о самом важном договоре в жизни:
— Мамочка правда ни при чём. Если кто и виноват... то пусть лучше накажут Сяо Ю.