Любое государственное образование, именуемое Федерацией, прокладывает свой путь сквозь бесконечную череду войн, распадов и объединений. Сайсеналин не стал исключением.
Битва при Вечном Закате оказалась далеко не первым сражением, которое Цэнь Сюньчжи увидел своими глазами. Ещё в его далёком детстве пламя междоусобиц за власть над Федерацией не угасало ни на миг.
Цэнь Сюньчжи родился в самой обычной семье. У него были строгий отец и любящая мать, они жили в тихом, уютном городке, а сам мальчик грезил о простом, но светлом будущем.
Всё это обратилось в прах, когда с небес рухнула ослепительная протонная торпеда.
Спустя долгие годы Цэнь Сюньчжи так и не смог забыть её. Падая, торпеда тянула за собой длинный шлейф искр — грандиозный, яркий, похожий на умирающую звезду. Так он остался сиротой, пополнив вереницы обездоленных беженцев.
Мальчик рос смышлёным и юрким. Он быстро нащупал способ выживать: пусть из-за возраста на официальную работу его никто не брал, он ловко пользовался чисто детской хитростью, добывая припасы, а не просил милостыню, подобно большинству стариков и женщин. Без родителей, без близких и друзей — он всё равно умел пробить себе дорогу.
С самых малых лет Сюньчжи мечтал о младшем брате или сестрёнке, но родители вечно пропадали на работе, и на второго ребёнка у них не оставалось времени. Соседи всегда ставили его в пример собственным детям, а для малышей во дворе он был самым надежным старшим братом.
Эта привычка опекать младших не исчезла даже во время скитаний с потоком беженцев. Стоило ему увидеть одинокого, потерявшего близких ребёнка, как сердце невольно оттаивало.
Когда ему исполнилось тринадцать, среди груд иссушенных костей он наткнулся на единственного выжившего мальчишку. Малыш был ладным, одетым в добротные вещи — вылитый барчук из богатого дома, потерявшийся в суматохе.
Вот только в суровое военное лихолетье деньги превращаются в труху. Будь ты хоть трижды рождён с золотой ложкой во рту, слепая сталь не делает исключений.
Ребёнок несколько дней провёл один среди трупов. Леденящий кошмар, когда тебя со всех сторон сжимает смерть, неспособно представить ни одно живое существо, не прошедшее через подобное.
Сюньчжи привёл его к остальным беженцам. Первое время мальчик отнекивался от любого общения с чужаками и лишь молча следовал за Сюньчжи хвостиком, не отступая ни на шаг. Взрослые потешались: дескать, не ребёнка приютил, а нашёл себе живую тень. Поделать с этим ничего не могли — мальчик наотрез отказывался от контакта с окружением, и тем пришлось полностью вверить заботу о нём Сюньчжи.
Заботясь о малыше, Сюньчжи вновь почувствовал себя нужным. Для тринадцатилетнего подростка это чувство было равносильно безопасности. Его собственное спокойствие строилось не на покровительстве взрослых, а на том, что кто-то нуждается в нём самом.
Когда мальчик впервые сам назвал его братом, Сюньчжи ощутил ту робкую радость, какую испытываешь, когда на твоих глазах распускается бережно взращённый цветок.
Прошло ещё два года. Война понемногу утихла. Люди, некогда сплочённые общей бедой, стали расходиться, отправляясь на поиски новой жизни.
Сюньчжи исполнилось пятнадцать. Он вот-вот должен был достигнуть минимального возраста, с которого Федерация разрешала работать несовершеннолетним из льготных категорий, а значит — мог содержать себя сам.
Но найдёныш — позже Сюньчжи узнал, что его зовут Бянь Линьсун — всё ещё оставался совсем крохой. Хотя многие изъявляли желание усыновить мальчугана, Линьсун наотрез отказывался уходить с чужаками.
Ему нужен был только Сюньчжи. Только его братик.
Сюньчжи казалось: попади такой славный мальчик в богатую семью, он жил бы куда счастливее, чем рядом с ним. Однако ребёнок лишь молчал и цеплялся за его подол с упрямой, отчаянной привязанностью — и сердце Сюньчжи снова дрогнуло.
Так, пожалуй, и зарождается роковой рок: когда излишняя мягкосердечность раз за разом питает будущую беду.
Они подались в город. Восстановление после войны требовало рабочих рук, но и желающих хватало с избытком — таких юнцов, как Сюньчжи, пруд пруди. В конце концов он нанялся на тяжёлую, грошовую работу. Паша за двоих и крутясь с утра до поздней ночи, он возвращался в их каморку и валился с ног от усталости, засыпая едва голова касалась подушки.
Сюньчжи не раз сквозь сон чувствовал, как мальчик тихонько прижимается к нему, забирается под бок, гладит его по щеке и сбивчиво шепчет:
— Братик, подожди ещё чуть-чуть... Вот вырасту ещё немного и обязательно сделаю так, чтобы ты ни в чём не нуждался.
В те дни Сюньчжи ничего от него не ждал. Прокормить названного брата ему было по силам, да и делал он это от чистого сердца. Но от столь искреннего, тёплого лепета сны его становились лишь слаще.
* * *
В темноте Сяо Ю хлопал круглыми глазами, преисполненный внимания к рассказу своего опекуна.
Цэнь Сюньчжи обрисовал всё лишь в общих чертах, пробежав скользящим тоном по многим деталям, и повествование оборвалось на самом интересном месте.
Даже трёхлетний малыш понял бы: эта короткая притча не передаёт и малейшей доли их настоящей истории. Как мамочка и папочка делили невзгоды в детстве и юности, кроха уже услышал. А что было потом? Когда они оба повзрослели?
Судя по началу, мамочка и папочка искренне любили друг друга. Папочка звал мамочку братом — верный признак крепкой, нерушимой связи. Так что же произошло между ними? Почему заботливый старший брат и ластящийся младший вдруг стали чужими?
Вопросы так и сыпались в крошечной кроличьей головке. Любопытство разбирало его вовсю, но мамочка больше не желал продолжать.
Ностальгическая, задумчивая поволока исчезла из голоса Цэнь Сюньчжи. Он снова заговорил ровно и буднично, слегка похлопав малыша по спине:
— Всё, на сегодня хватит. Малышне пора спать, а не то вверх не вырастешь.
Сяо Ю вздрогнул. Если он останется коротышкой, то не сможет возить мамочкино кресло и помогать ему с упражнениями! Какая катастрофа! Ведь его главная мечта — поскорее вырасти и стать верным защитником своей мамочки.
Впрочем, чужие воспоминания остаются чужими, а сказки на ночь обладают волшебным усыпляющим свойством. Маленький вислоухий крольчонок прижался к опекуну, подложил сложенные ладошки под щёку и послушно прикрыл глазки. Вскоре в тишине послышалось мерное, тихое сопение.
Вот только самому Цэнь Сюньчжи сон так и не пришёл.
Всё это казалось слишком знакомым. Десять лет назад другой мальчишка вот так же доверчиво лип к нему. Сюньчжи отдавал всё до последней капли, без остатка, ничего не требуя взамен. Но уж точно не рассчитывал получить в ответ предательство и ушат грязи.
Впрочем, ворошить прошлое бессмысленно. Пусть лучше на самом дне памяти останется хотя бы капля той первозданной, искренней чистоты их первой встречи — чтобы хоть иногда чувствовать, что он жил не напрасно.
Вперив взгляд в пустоту перед собой, он пролежал без сна до самого рассвета.
* * *
Лишь на утренней заре нечеловеческая усталость сморила Цэнь Сюньчжи.
А когда он очнулся, дом, где обычно царила звенящая тишина, гудел от небывалого оживления. Топот маленьких ножек — причём в четыре ноги. Звонкий смех — и тоже на два голоса.
Цэнь Сюньчжи на мгновение оторопел, и лишь потом вспомнил: в доме теперь обитает не один крольчонок.
Последнее время онемение в ногах слегка отступило, поэтому он пытался самостоятельно перебираться с кровати на кресло. Не став беспокоить КФС, Сюньчжи накинул куртку и пересел в инвалидную коляску.
Толкнув дверь, он увидал ровно то, чего и ожидал: двое малышей нарезали круги вокруг журнального столика, и даже плотный ковёр не гасил их восторженной возни.
Цэнь Сюньчжи потёр висок. Шум его не раздражал, просто подобное безудержное веселье в стенах его обители отдавало странной, сюрреалистичной неподлинностью.
Сяо Ю первым заметил опекуна и радостно заверещал:
— Мамочка!
Маньмань тут же замерла и вежливо наклонила голову:
— Дядя Цэнь, доброе утро.
Цэнь Сюньчжи буркнул короткое «угу» и огляделся в поисках КФС.
— Дедушка-дворецкий поливает цветы во дворе, — сообразительно подсказывала Маньмань.
Сюньчжи перевёл взгляд на ребятишек. Малыши держались за руки; старшая выглядела слегка смущённой — девочка помнила, что находится в гостях, и опасалась, как бы их беготня не помешала отдыху хозяина.
Вообще-то Цэнь Сюньчжи недолюбливал детей — исключением был разве что Сяо Ю, — однако Маньмань отличалась редким послушанием, да к тому же являлась родной сестрой, в которой кроха души не чаял. Так что Сюньчжи проявил снисходительность.
Окинув смущённых зайчат взглядом, он ровно проговорил:
— Вы меня не разбудили.
К тому же пара крольчат, у которых разномастные ушки висели под абсолютно одинаковым углом, выглядела весьма комично. Стоило им услышать его слова, как ушки синхронно взметнулись вверх с забавным, радостным задором.
Повеселев, Маньмань обогнула столик, ведя за собой братишку, и бойко предложила:
— Дядя Цэнь, хотите позавтракать? Я могу приготовить!
Промучившись всю ночь без сна, Сюньчжи аппетита не испытывал:
— Не стоит. КФС освободится и сделает.
В этот момент снаружи раздался громогласный бас КФС:
— Молодой господин, малышня, к нам жалует господин Джини!
Все в комнате опешили. Сюньчжи собрался первым и тихо скомандовал:
— Капюшоны.
На случай подобных визитов Сюньчжи велел КФС ещё вечером пришить к кофточке Маньмань съёмный капюшон. Если кто-то нагрянет без предупреждения (хотя, кроме Флаши, ломиться сюда было некому), накинуть капюшон куда быстрее, чем искать затерявшуюся шляпу.
Сяо Ю уже прошёл суровую «боевую закалку», так что сработал молниеносно: одним движением натянул капюшон на голову, и ушки покорно спрятались под тканью.
А вот Маньмань, не привыкшая прятать уши, растерялась и судорожно зашарила руками за спиной, пытаясь нащупать капюшон.
Сяо Ю оказался шустрее: за секунду до того, как гость переступил порог, он зашёл сестре за спину, встал на цыпочки и изо всех сил подтолкнул ткань наверх.
Кровные узы взяли своё — Маньмань тут же подхватила край и надвинула капюшон на лоб, скрыв абрикосовые ушки.
В ту же секунду в полутень прихожей ворвался Флаша, сверкая своей фирменной платиново-золотой шевелюрой.
Наряд его сегодня поражал парадностью и даже какой-то гипертрофированной помпезностью: синее одеяние с серебряными пуговицами, чёрный жилет, белоснежный шейный платок и цилиндр с кружевной отделкой.
Но вовсе не этот экстравагантный костюм заставил всех присутствующих, включая вошедшего вслед за ним КФС, онеметь на месте.
Все шокированно уставились на цилиндр Флаши.
Если точнее — на то, что возвышалось рядом с ним.
Из-под тульи торчала пара белоснежных торчащих кроличьих ушей с нежно-розовой изнанкой.
Настоящий Белый Кролик из «Алисы в Стране чудес», только в теле человеческого подростка.
Цэнь Сюньчжи, ушастая парочка и КФС застыли как вкопанные. Переглянувшись, они замерли в немом замешательстве.
В Федерации что, контрабанда — а точнее, запрещённые подвиды — теперь продаются на каждом углу?
Цэнь Сюньчжи окинул юношу озадаченным взглядом и нахмурился:
— Ты...
А вот Флаша искренне удивился ничуть не меньше их:
— Ой... А куда делись ваши уши?
Все: «???»