Когда Феникс был ещё совсем птенцом, у него в Священном лесу водился приятель-кролик. Правда, тот был куда крупнее нынешнего Сяо Ю — раза в два так точно.
Вся компания наперебой гадала, сколько же лет малышу на самом деле. Размером он смахивал на новорождённого крольчонка, а соображал — если верить Цэнь Сюньчжи — примерно так же, как и прежде, то есть на несколько лет. К единому мнению так и не пришли.
Превратившись обратно в крольчонка, Сяо Ю, как и любой сопляк, спал без просыпу. Всякий раз одно и то же: секунду назад увлечённо перебирал лапками на коленях у мамочки, а в следующую — уже сладко сопел без задних ног.
Цэнь Сюньчжи аккуратно поглаживал кончиками пальцев длинные ушки — пух на них стал совсем тонким и мягким, — а у самого на душе кошки скребли.
Да, кроху куда проще спрятать от любых проверок, чем пятилетнего ребёнка. И да, Сяо Ю по-прежнему мог с ним связываться. Но всё-таки воспитывать сына и возиться с карманным питомцем — совсем не одно и то же.
Присев рядом, Феникс вытянул руку: с его пальцев соскользнула бледно-золотая дымка, мягко окутавшая спящего зверька.
Свет не потревожил малыша — лишь плавно переливался вокруг, ощупывая и изучая его тело.
— Физически он абсолютно здоров, — произнёс Цзи Ю, гася золотистое свечение. — А вот почему он вернулся в эту форму... Нам придётся расспросить Господина Древо.
Цэнь Сюньчжи машинально покрутил пушистый кроличий хвостик.
— Но ты ведь не можешь напрямую говорить со Священным древом, верно?
Феникс похлопал ресницами:
— Да. Господин Древо слышит мои мысли, но я почти никогда не понимаю, чего хочет он сам.
— Тогда откуда ты знал, что он впустит Сяо Ю и Маньмань в свой домен?
— Предыдущий человек, за которого я просил, получил его разрешение.
«Предыдущий?»
Цэнь Сюньчжи тут же догадался:
— Император?
Цзи Ю кивнул и добавил:
— Господин Древо очень любит милых малышей. — Он сделал паузу и тихонько проговорил: — Я, впрочем, тоже. Хм... И ты, Чжичжи, ничуть не меньше.
—... Ничего подобного.
Феникс опустил взгляд на его руки, трепетно берегшие сопящий комочек шерсти, и лишь улыбнулся про себя — упрямства этому человеку было не занимать.
— Думаю, всё дело в даре крольчонка, — продолжил Цзи Ю. — Моя духовная сила вместе с силой Господина Древа питает весь этот лес, однако я не слышу, о чём шепчутся растения. А крольчонок — слышит. Возможно, он понимает Священное древо куда лучше меня. Вот только...
— Вот только он слишком мал и даже не осознал, что Священное древо с ним говорит. Я угадал? — подхватил Цэнь Сюньчжи.
Цзи Ю кивнул:
— Малыш — добрый и славный крольчонок. Господин Древо обязательно его полюбит и поможет ему. Уверен, превращение обратно — лишь временная мера, и на то есть свои причины. Но узнает их только сам крольчонок.
— Значит, мне нужно выяснить, о чём Священное древо говорило с мальцом, — пробормотал Цэнь Сюньчжи.
Вернувшись в обличье кролика, Сяо Ю потерял способность говорить: остальные слышали лишь тихое пищание да сопение.
Лишь Цэнь Сюньчжи по-прежнему связывался с ним ментально и понимал каждую его мысль.
Однако в их недавнем разговоре Сяо Ю и словом не обмолвился о Священном древе.
Может, забыл. Может, не понял из-за возраста. А может, обратная трансформация слегка затуманила его разум.
Теперь Цэнь Сюньчжи предстояло разгадать эту загадку.
«Эх, проникнуть бы в его ментальный мир... — подумал он. — Или наоборот — достучаться до него. Главное — увидеть мальчишку в человеческом облике. Хотя бы в иллюзии».
* * *
Феникс остался в Священном лесу, надеясь достучаться до Древа, а остальные отправились на челноке к домику стариков на самой опушке.
Едва они покинули центральную зону, на челноке снова появилась связь. Маньмань тут же набрала мать по видеосвязи, чтобы поделиться радостью.
Заместитель председателя суда Чэн, узнав, что дочка успешно избавилась от кроличьих ушек, расцвела от счастья.
Правда, сама девочка выглядела совсем не весёлой.
Не видя остальных в кадре, Чэн тревожно спросила:
— Что-то стряслось?
Дядя Цэнь просил пока не распространяться о том, что Сяо Ю опять превратился в кролика, чтобы лишний раз никому не мотать нервы.
Закусив губу, Маньмань качнула головой и опустила глаза, пряча навернувшиеся слёзы.
Чэн прекрасно знала характер дочери: если ту никто не обидел, значит, неприятности случились с кем-то из близких. А поскольку с остальными девочка толком знакома не была, дело наверняка касалось младшего.
Понимая, как напугана дочка, Чэн постаралась скрыть волнение и спросила самым спокойным тоном, на какой была способна:
— С братишкой что-то не так, да?
Маньмань удивлённо вскинула голову — она не ожидала, что мама всё поймёт с полуслова.
Разгадав эту реакцию, Чэн ощутила, как ёкнуло сердце.
И всё же её голос звучал так же ровно, как всегда:
— Ничего страшного. Дядя Цэнь с вами, да и тот чудесный доктор тоже рядом. С Сяо Ю всё будет в порядке. Ты ведь старшая сестра — значит, должна быть такой же храброй, как и он, верно?
Шмыгнув носом, девочка вытерла глаза и сдавленно ответила:
— Угу. Я буду храброй. Как он.
Завершив звонок, Маньмань отстегнула ремень безопасности и тихонько подошла к Цэнь Сюньчжи.
Если пока Сяо Ю оставался человеком, кому-то ещё удавалось подержать его на руках, то теперь Цэнь Сюньчжи походил на зверюгу, охраняющую новорождённого детёныша. Он никого не подпускал к крольчонку и на шаг.
К счастью, запах девочки не вызывал у него тревоги.
Сюньчжи поднял взгляд на Маньмань, чьи веки совсем распухли от слёз.
После всех переживаний пассажиры челнока совсем выбились из сил и дремали. Только робот бодрствовал в кабине, да мягкий приглушённый свет располагал к отдыху.
Крохотный крольчонок свернулся калачиком у него на груди. Во сне он смешно морщил носик и шевелил усиками — видать, снилось ему что-то невероятно интересное.
Заметив, что Маньмань мнётся, Цэнь Сюньчжи спросил первым:
— А раньше, когда вы жили дома, ты замечала за ним способность говорить с растениями?
Он склонялся к той же мысли, что и Цзи Ю: этот удивительный дар ладить со всем живым наверняка и помешал мальчишке окончательно принять человеческий облик. Из-за него же и сила Священного древа сработала так странно.
Девочка ласково посмотрела на братишку. Она и сама не так давно была кроликом, поэтому отлично видела: сейчас Сяо Ю спокоен и ни о чём не тревожится.
— Я... когда я уходила из дома, он ещё не умел превращаться в человека, — тихо заговорила она. — Был точно таким же. Ну... разве что чуточку побольше.
В семье вислоухих кроликов имя давали только после первой трансформации — родители просто наугад тыкали пальцем в словарь. А до тех пор крольчат звали по порядку рождения.
Тогда Маньмань звалась не Маньмань, а Седьмой.
А Сяо Ю был Семнадцатым.
Больше всего на свете не преобразившиеся крольчата любили набиться всей оравой в корзину и греться на солнышке. Но корзинки были не резиновыми, а крольчат рождалась целая тьма — на всех места не хватало.
Семнадцатый, который вышел куда меньше и слабее братьев и сестёр, вечно оказывался за бортом. Или его выталкивали, едва он успевал протиснуться внутрь.
Со временем бедняга просто перестал пытаться лезть в общую кучу.
Около дома, где малышню выставляли греться, росли густые заросли люцерны. Вечером, когда супруги-кролики собирали детвору домой, Семнадцатого то и дело выуживали именно из этой травы.
В ту пору Маньмань только-только научилась принимать человеческий облик и иногда помогала родителям забирать младших.
И ей не раз приходилось вытаскивать Семнадцатого из зелёных зарослей.
Перед родителями, братьями и сёстрами малыш всегда сжимался от робости.
Но стоит ему оказаться среди стеблей люцерны — и вся боязливость с него слетала.
Уже тогда Маньмань поняла: травка и цветы нравились ему куда больше, чем собственные родичи.
Девочка видела, как Семнадцатый о чём-то лепечет с травинками. Но дети постоянно так делают — человеческие малыши точно так же болтают со своими плюшевыми мишками, и это вовсе не значит, что игрушки им отвечают. Поэтому Маньмань не придала этому значения.
И лишь теперь до неё дошло: ещё не достигнув и года, едва умея связать пару слов, Семнадцатый уже вовсю переговаривался с люцерной.
Настоящий дар даётся от рождения.
Она честно рассказала обо всём Цэнь Сюньчжи.
Тот выслушал — и сердце у него сжалось.
В этом мире за всё приходится платить. Получив столь редкий, удивительный талант, мальчик оказался обделён в другом — он не мог нормально принимать человеческий облик.
Священное древо лишь предложило компромисс: вернуть его к исходному кроличьему виду, сохранив при этом необычайные способности.
А что дальше?
Неужели придётся выбирать между телом и даром?
Если Сяо Ю захочет сохранить свои способности, ему придётся до конца дней ходить с кроличьими ушками и хвостиком.
А если пожелает стать таким же, как остальные дети Сайсеналина — потеряет свой уникальный дар и превратится в самого обычного ребёнка.
И это — решение Священного древа?
Как опекун, Цэнь Сюньчжи имел право решать за мальчика почти всё.
Но только не это.
«Пусть сперва проснется, а там я попробую с ним поговорить, — подумал он. — Что бы он ни выбрал, от чего бы ни отказался — он всё равно останется моим сыном».
* * *
Взрослые места себе не находили от тревоги, а вот сам Сяо Ю, став настоящим пушистым кроликом, набивал брюшко, спал вволю и в ус не дул.
Ещё бы! Теперь мамочка носила его с собой абсолютно везде — о чём ещё можно было мечтать?
Рукодельница Кристин за одну ночь пришила к одежде Цэнь Сюньчжи съёмный карман. Теперь крольчонок почти не вылезал из своего уютного гнездышка: высунет мордочку, зацепится лапками за край и с упоением разглядывает окружающий мир под совершенно новым углом.
От этой постоянной близости испытывал восторг не только малыш: для самого Цэнь Сюньчжи это тоже стало спасением.
Прежде, как бы сильно мальчик к нему ни лип, он не мог находиться рядом каждую минуту.
А теперь у Цэнь Сюньчжи на груди словно поселился живой источник исцеляющей энергии, избавлявший его от изнурительных вспышек ментальной энергии.
«Даже если он никогда не станет человеком, я буду заботиться о нём всю жизнь, — подумал Сюньчжи. — Днём носить на руках, ночью класть на подушку под бок. И никому не отдавать».
Цэнь Сюньчжи и сам порой поражался собственной эгоистичности.
К примеру, глубоко в душе он ловил себя на мысли, что вовсе не хочет, чтобы малец рос. Ведь тогда у него не появится никто роднее и ближе отца.
И он не унесётся на край галактики с каким-нибудь незрелым сопляком вроде Флаши Джини, заявляясь домой от силы пару раз в год.
«Если этот мелкий паршивец Флаша хоть пальцем заденет Сяо Ю, я ему ноги переломаю».
Сын ещё пешком под стол ходил, а отец уже исходил тоской и строил мрачные прогнозы.
Зато если Сяо Ю останется кроликом, он никуда не сбежит. И никогда не оставит его одного.
Опустив взгляд, Сюньчжи лёгким щелчком пальца затолкнул обратно смышлёного зверька, который так усердно барахтался в кармане, что чуть не вывалился наружу.
«И всё-таки... пусть лучше он снова станет человеком».
Вокруг Священного леса ютилось совсем немного построек, благодаря чему природа сохранилась в своей первозданной красоте.
Цэнь Сюньчжи не хотел ничьей компании и в одиночку катал инвалидную коляску по окрестностям, выгуливая пушистого пассажира.
Смена облика изменила не только восприятие малыша, но и его характер. Из тихой, стеснительной крохи Сяо Ю превратился в ужасно любопытного «почемучку».
«Мамочка?»
— М-хм?
«А это что? Зонтик?»
— Это гриб.
«А его можно съесть?»
— Нет, нельзя.
«Мамочка, а вон то — птичка? Вся такая разноцветная?»
— Это бабочка.
«Какая огромная бабочка!»
— Это просто ты слишком маленький.
«А птичка какая? На самолётик похожа?»
— Вот вернётся Императрица, попросим его показаться — сам увидишь.
«А почему птичка до сих пор не вернулась?»
— Они со Священным древом решают важные дела.
«Дядя Древо? Дя-дя Дре-во... Дре-дре-дре! Вж-жу-вж-жу!»
* * *
«Мамочка!»
— Что?
«Мамочка...»
— А?
«Я тебя люблю!»
—... И я тебя.
Малыш превратился в настоящего любителя выкладывать всё напрямую.
Впрочем, крольчонку вовсе не требовалось услышать в ответ признания: слова ведь — лишь одна из форм проявления чувств.
А уж в том, что мамочка безумно, просто без памяти его любит, Сяо Ю не сомневался ни капельки.