Небольшой пузырёк с ростками пушистой травы изначально предназначался лишь для контроля условий эксперимента. Раз уж малышу так понравился подарок, Хьюс повязал на горлышко ленту красивым бантиком и с подчёркнутой торжественностью вручил его ребёнку.
Сяо Ю был в полном восторге. Как раньше КФС носил его самого на руках, куда бы ни пошёл, так и теперь малыш повсюду таскал за собой заветную стеклянную баночку, прижимая её к груди обеими ручонками.
Флакон всё же казался тяжеловатым для крохи, а капризная пушистая трава не выносила резкой смены обстановки. Чтобы ребёнок случайно не разбил сосуд, КФС проявил чудеса рукоделия: связал для баночки мягкий чехольчик, украсив его аккуратным узором в виде белого кролика.
— Похож на тебя? — КФС усадил малыша на колени и указал пальцем на узор.
Крольчонок поджал губы и смущённо улыбнулся.
В глазах взрослых он выглядел ничуть не менее милым, чем этот белоснежный рисунок.
Когда держать флакон становилось слишком тяжело, Сяо Ю ставил его на журнальный столик, опускался на корточки и замирал, рассматривая ростки на уровне глаз.
Стоило ему отойти, как три стебелька снова делались вялыми и безжизненными, но едва Сяо Ю возвращался, ростки буквально заходились в радостном плясе.
Проходя мимо, взрослые то и дело слышали его тихое детское лепетание:
— И вам доброго денечка.
— Угу... Утром я ел овощные оладушки.
— Сяо Ю не любит мясо.
Ростки в пузырьке липли к стеклу, мечтательно пытаясь вылезти наружу, чтобы прижаться к вислоухому крольчонку.
КФС сгорал от любопытства и с радостью присоединился бы к беседам. Увы, присесть на корточки робот не мог, поэтому лишь неуклюже нагибался рядом, время от времени прося Сяо Ю передать пушистой траве свой «привет».
Но стебельки считали осьминогоподобного робота слишком странным и отвечали невпопад. КФС терялся в догадках, а опустив взор, замечал, как малыш прикрывает рот ладошкой и тихонько хихикает.
Что ж, если удалось рассмешить кроху, это уже успех.
Появление маленького кролика наполнило прежде тихий дом смехом и живым теплом.
Наблюдая за этой идиллией, Хьюс часто складывал руки на груди и говорил Цэнь Сюньчжи:
— Если всё действительно пройдёт гладко, твой сад спасён. А вернее... спасён ты сам.
Цэнь Сюньчжи откидывался на спинку кресла-каталки, слегка постукивая пальцами по подлокотнику. Лицо его оставалось непроницаемым.
В эпоху, когда пушистая трава ценилась на вес золота, он обладал роскошью целого сада. И хотя эти взрослые растения, как и другая пушистая трава в Федерации, неизлечимо болели, из них всё ещё удавалось добывать крошечные дозы вытяжки, предотвращавшие дальнейший распад его ментальной энергии.
Секретный сад, засаженный пушистой травой, был «подарком», который тот человек навязал ему под видом извинений и благих намерений.
К чему всё это?
В его доме пушистой траве всё равно не выжить. А извинения после нанесённого увечья уже ничего не способны исправить.
Разрушенная ментальная сфера, парализованные ноги, разбитая жизнь — надежды не оставалось.
Глядя на беспечную, счастливую улыбку Сяо Ю, Цэнь Сюньчжи впервые ощутил редкое успокоение, похожее на мирную безмятежность. Впрочем, быть может, это являлось лишь иллюзией.
* * *
Выходные совпали с праздниками, и вышло целых четыре дня отдыха. Цэнь Сюньчжи решил остаться у Хьюса.
Универсальному врачу требовалось не только провести полное обследование состояния командующего Цэнь и его ментальной энергии, но и заняться уходом за его ногами, проводить реабилитационную гимнастику.
Паралич Цэнь Сюньчжи был последствием тяжелейшего поражения ментальной энергии; сами ноги анатомически не пострадали. Пока лекарства от ментальной травмы не существовало, тренировки оставались необходимы, чтобы предотвратить атрофию мышц.
Сам сэр Цэнь считал это пустой тратой сил. Вся пушистая трава в Федерации гибла. Даже найдись пара уцелевших кустов, пытаться исцелить сырыми вытяжками его бездонную ментальную энергию — всё равно что засыпать море горстью песка.
Обычно Хьюс во всём ему потакал, но в вопросах здоровья становился непреклонен:
— Если ты ещё считаешь меня другом... если уважаешь меня как врача, ты обязан меня слушать!
Цэнь Сюньчжи под этим суровым взглядом лишь молчал.
Хьюс был загружен работой и не мог регулярно приезжать, поэтому обучил базовым процедурам КФС. Однако состояние командующего менялось, методы требовали корректировки. И каждый год, когда врач приезжал в родные края на каникулы, Цэнь Сюньчжи вместе с роботом-дворецким отправлялся к нему на «учёбу».
Цэнь Сюньчжи лежал на диване, Хьюс сидел напротив, начав первый этап массажного курса, а КФС внимательно наблюдал за каждым движением.
Неподалёку, прижимая к себе баночку со своими драгоценными ростками, на скамеечке сидел Сяо Ю. Он смотрел на происходящее не мигая.
«Когда я подрасту и стану сильнее, смогу ли я тоже делать это для мамочки?»
Пристальный взгляд малыша был почти ощутим. Цэнь Сюньчжи почувствовал неловкость и прикрыл глаза рукой — привычное нежелание взрослого выглядеть слабым перед ребёнком взяло своё.
Когда пальцы врача дошли до колена, движения его резко прекратились.
КФС тут же заволновался:
— Что случилось? У молодого господина опухоль?
Хьюс погладил бороду:
— Нет-нет, не паникуй. Возьми малыша и сходи за горячим полотенцем. Позже сделаем компресс.
КФС поспешно кивнул.
Едва робот с ребёнком вышли, Цэнь Сюньчжи опустил руку и повернул голову к врачу:
— Говори.
Хьюс явно отослал их не просто так — у него был разговор один на один.
Врач окинул взглядом бледные колени командующего, а затем поднял на него глаза, в которых разгорался азартный огонёк:
— Ты ведь и сам почувствовал, да? Ты пациент, тебе лучше знать!
Три года.
Прошло целых три года с битвы при Вечном Закате.
Срослись сломанные кости, затянулись шрамы, давно сошли синяки и кровоподтёки. Все обследования твердили: ноги абсолютно здоровы, ничем не отличаются от ног любого другого человека.
И всё же он не мог встать.
Бесконечные попытки приносили лишь поражения, превращаясь в безысходность. Он давно сдался.
Но сегодня, после сотен прошлых сеансов массажа, возник слабый, едва заметный, но совершенно чёткий коленный рефлекс.
Цэнь Сюньчжи, конечно же, ощутил это. Но ответил невпопад:
—... Перед этим я ходил к Кристин.
— К Кристин? — удивился Хьюс. — К твоему психотерапевту? Ты ходил к психотерапевту?!
— Я рассказал ей о малыше, — тихо проговорил Цэнь Сюньчжи. — Она предположила, что его ментальная энергия может оказывать на меня успокаивающее воздействие... Я и не подозревал, что у их расы вообще есть ментальная энергия.
Хьюс выпрямился, чувствуя, как всё его существо охватывает возбуждение:
— Ты хочешь сказать, он способен исцелить тебя? Он — твоё лекарство? Постой-ка... Дай подумать! Я ведь сразу заметил неладное: рядом с ним ты спишь так крепко! А ведь раньше, в военном лагере, потом в госпитале, ты страдал от бессонницы ночи напролёт!
Глаза врача блеснули:
— Раньше я думал, что этот кроха — спасение для пушистой травы. Но теперь вижу... Он — спасение для тебя!
Хьюс распалялся всё больше, будто Цэнь Сюньчжи должен был встать уже на следующей минуте.
Но сам командующий встретил этот всплеск энтузиазма с удивительным спокойствием — почти отрешённо.
Он коснулся колена, вспоминая то мягкое, обволакивающее тепло, которое возникало всякий раз, когда малыш прикасался к нему.
Неужели... всё и вправду связано?
Неужели Сяо Ю стал тем светлячком, что вновь зажёг огонёк надежды в его бесконечно долгой ночи?
* * *
Трижды в день по два стандартных часа — все эти праздничные дни доктор Хьюс безропотно делал командующему Цэнь восстановительный массаж.
Это была тяжёлая, чисто физическая работа, которую нельзя перепоручить машине. Каждый раз по завершении процедуры Хьюс полуживой валился на диван и долго не мог прийти в себя.
— У меня же отпуск! — стонал врач. — Отпуск, понимаешь?! Это значит — никаких больных! И что в итоге? Мало того что вернулся к старой работе, так ещё вынужден прислуживать тебе, великому господину, и твоему маленькому господину!
Он выплёскивал поток жалоб, поворачиваясь к КФС:
— Скажи, ну скажи: разве я не надрываюсь?
КФС предельно вежливо соглашался:
— Надрываетесь, господин доктор. Ещё как надрываетесь.
— Да нет, — махал рукой Хьюс. — Не надрываюсь... Горькая у меня доля, вот что!
Впрочем, ворчливый доктор обладал добрейшим сердцем. Сколько бы он ни жаловался, ни один этап процедуры не пропускал.
Цэнь Сюньчжи знал его много лет и привык пропускать эти причитания мимо ушей.
Но Сяо Ю всё воспринимал иначе.
Малыш видел в жизни мало незнакомцев. После добряков из Сайсеналина в его памяти оставались лишь торговцы кроликами да контрабандисты со звездолёта.
Те не церемонились с маленьким вислоухим кроликом: хватали за уши, заставляя корчиться от боли, подбрасывали и глумливо хохотали: «А не сварить ли нам сегодня суп из крольчатины?»
Крольчонок сжимался в ком и дрожал от ужаса. Лишь когда его швыряли в тёмный трюм, он забивался в угол и, засыпая в слезах от холода и голода, находил короткое забытьё.
Теперь кроха смотрел на доктора широко раскрытыми глазами и молча слушал его стенания.
Дядя-врач — очень, очень хороший. Он приготовил для Сяо Ю специальный стульчик, с которого ножки доставали до пола, и он лечит мамочку.
Малыш уже знал: за добро нужно платить добром. Но дядя-врач говорит, что устал.
Неужели появление Сяо Ю принесло одни проблемы?
Хьюс развалился на диване и с барскими повадками распоряжался роботом, посылая его то за чаем, то за водой, вовсе не смущаясь тем, что находился в гостях. КФС же, уважая спасителя своего хозяина, беспрекословно повиновался с неизменной улыбкой.
«Дяде-врачу и вправду очень тяжело...» — подумал вислоухий крольчонок и крепче прижал к себе стеклянный флакон.
Ростки ощутили его тревогу и застучали стебельками по стеклу:
— Туту, что с тобой?
— Туту, кажется, огорчён.
— Расскажи нам, что случилось!
Малыш тихо спросил:
— Сяо Ю... обуза?
Ростки замерли от неожиданности:
— С чего ты взял?
— Из-за того, что я обуза, папа и мама бросили меня, — шмыгнул носом кроха. — И новому мамочке я обуза. И дяде-врачу...
Пушистая трава не дала ему договорить, зашумев наперебой:
— Какая ты обуза?! Наш Туту — самый лучший!
— Да-да! Без нашего кролика нам самим худо было бы!
— Туту не обуза, Туту — чудесный, благословенный малыш!
Малыш растерянно хлопал глазами.
Правда? Он не обуза... а хороший мальчик?
Трава понимала, насколько этот ребёнок неуверен в себе и как боится сделать неверный шаг. Почувствовав, что кроха прислушался, ростки решили закрепить успех:
— Поверь нам, Туту! Мы — самая умная трава на свете!
— И не только мы, тебя все любят: и цветы, и эти двуногие!
— И твой мамочка тебя тоже очень любит!
В голосе крольчонка прозвучало сомнение:
— Мамочка... тоже любит Сяо Ю?
Ростки важно заколыхались:
— Ещё как! Ты не видел, а вчера, когда ты заснул, мамочка укрыл тебя одеялом и погладил твои ушки!
— Так нежно-нежно, совсем не так, как обычно — холодный и строгий!
— Вот именно, мы всё-всё видели!
Ой... Неужели это правда?
Вислоухий крольчонок удивлённо заморгал.
— Так что хватит грустить, Туту! — Ростки уже вовсю освоили искусство утешения. — Иди скорей, обними мамочку и скажи, как ты его любишь!
Малыш повернулся и увидал, что опекун тоже смотрит на него.