После двух дней отдыха в гостеприимном доме стариков, на третий день пребывания на планете Рафаэль, вся эта шумная и большая семья отправилась в Священный лес.
То «оно», которому, по словам Феникса, маленькие брат и сестра из рода вислоухих кроликов должны были благоговейно поклониться, находилось в самом сердце чащи.
Именно здесь появился на свет Цзи Ю. До того как с небес на него в буквальном смысле не свалился предназначенный судьбой человек-заводчик, птица искренне верила, что её единственное предназначение — навеки остаться тут и беречь этот лес.
С маленькой божественной птицей во главе компании никакое хищное зверьё не посмело бы и близко подойти, так что о безопасности переживать не приходилось.
Однако ровных троп в лесу почти не водилось. И хотя кресло-коляска Цэнь Сюньчжи представляла собой укреплённую модификацию, способную, как заявлял производитель, одолеть любой рельеф, перед дорогой все всё равно немного беспокоились. Ему даже мягко предложили остаться у стариков и дождаться добрых вестей.
Цэнь Сюньчжи, разумеется, наотрез отказался.
Он никогда не считал себя обузой и тем более не собирался пропускать столь значимый день в жизни малыша.
Пэй Ань заранее подсуетился и подготовил челнок: сначала они долетят по воздуху до окрестностей центра леса, а после посадки пересядут на вездеход.
Впрочем, пока с ними Цзи Ю, заблудиться им в любом случае не грозило.
Стоило им пересечь границу леса, как Феникс тут же принял свой истинный облик — птичий. По его словам, так он куда лучше ощущал пульс земли и дыхание природы.
Правда, обратившись пичугой, говорить по-человечески он уже не мог — только чирикал да щебетал.
Вообще-то, благодаря духовной силе он мог бы передавать свои мысли прямо в чужое сознание, но маленькому Фениксу куда больше нравилось, чтобы его переводчиком был крольчонок.
В итоге сложилась забавная картина: если обычно Цзи Ю в человеческом облике усаживал Сяо Ю к себе на колени, то теперь всё перевернулось — маленькому зайчонку пришлось бережно прижимать птицу к груди.
Сяо Ю сам по себе был совсем крошечным, а Феникс, не став уменьшаться до крайнего предела, достигал сантиметров тридцати-сорока в высоту. И хотя весил он не больше пушинки, в лапках малыша казался здоровенной плюшевой игрушкой.
Крольчонок ужасно любил обниматься — и когда обнимали его, и когда выпадал редкий случай самому сжать кого-то в объятиях.
Он не удержался и ласково уткнулся носиком в макушку птенца.
Пышный хохолок птицы выглядел просто изумительно. Заметив движения Сяо Ю, Цзи Ю нарочно задорно качнул головой, рассыпая золотистую пыльцу с перьев.
Эта пыльца не оседала плотным слоем на коже или одежде: соприкасаясь с крольчонком, она тут же вспыхивала и обращалась чистым светом.
Сотни и тысячи мерцающих искорок пролились дождём, словно крошечные падающие звёзды.
Сяо Ю заворожённо замер, а потом принялся оживлённо махать ручонками, пытаясь поймать золотистые огоньки.
Маленький Феникс, души не чаявший в малышах, с улыбкой прищурил глазки и весело зачирикал.
Связь в Священном лесу ловила только на самых окраинах; чем глубже они проникали в чащу, тем сильнее становились помехи. Единственным надёжным ориентиром оставался Феникс.
Это был его дом — здесь он знал каждый кустик и каждое дерево.
Карты, загруженные в бортовой компьютер челнока, быстро пришли в негодность, так что привязаться оставалось лишь к «чирик-навигатору».
Вот только «чирик-навигатору» требуются услуги задорного заячьего переводчика.
— Н-ну... в целом курс верный.
— Ещё... ещё правее, на запад... на двадцать три и пять десятых градуса!
— Не разворачивайся...
Взрослые термины — штука сложная, особенно когда дело касается точных географических координат.
Малыш слово в слово перепоручал инструкции роботу-дворецкому, управлявшему челноком (надо же, эта железяка умеет даже такое!), пока сам чуть не запнулся и не завязал язык узелком.
Ему приходилось переводить не только птичий щебет на человеческий лад, но и делать всё в обратную сторону.
И хотя крольчонок без труда понимал оба языка, работать испорченным телефоном оказалось той ещё задачей — у него уже голова шла кругом.
Что ж, быть маленьким переводчиком — труд не из лёгких!
Но раз уж пернатый друг посчитал его самым умным зайчонком на свете, способным справиться с такой ответственной миссией, значит, малыш выложится на все сто.
Первые заминки и путаница быстро остались позади: чем дальше они продвигались, тем бойче тараторил крольчонок, выстраивая вполне сносный и быстрый мост между двумя сторонами.
В эту поездку Сяо Ю прихватил с собой стеклянный флакон с ростками пушистой травы.
Но поскольку на борту челнока его руки были заняты маленьким Фениксом, сосуд пришлось доверить сестрёнке.
И хоть оба они были из рода вислоухих кроликов, малыши всё же отличались: девочка, как и обычные люди, совершенно не слышала речи растений.
Ростки тоскливо возскорбили, глядя на своего маленького хозяина, и то и дело стучали нежными стебельками по стеклу, пытаясь привлечь его внимание.
Увы, кругом стоял такой гвалт, что их тихий жалобный писк остался абсолютно незамеченным.
Прошло немало времени — ростки успели с горести задремать, — прежде чем челнок наконец прибыл к месту назначения.
Челнок не мог пролететь над самым святилищем — пришлось садиться заранее.
Впрочем, даже отсюда великолепный силуэт просматривался во всей своей красе.
То было древо.
Исполинский древний исполин с пышной кроной, возносившийся далеко за пределы лесного полога, словно острый клинок, вонзившийся в самые облака.
Густые листья, прожилки и мощные корни казались отлитыми из чистого серебра. Когда набегал лёгкий ветерок, вся крона вздрагивала, заставляя переливаться тысячи сияющих граней.
Бесконечные искры света срывались вниз, рушась серебряным звёздным дождем.
Как гласят древние фолианты: «Божественный феникс не пьёт иначе как из сладкого источника и не садится никуда, кроме как на ветви утуна». И это действительно было древнее древо Утун.
Вокруг него не водилось ни зверей, ни даже крошечных насекомых. Казалось, стволом как центром и корнями как радиусом здесь был очерчен особый, обособленный барьер, куда посторонним вход воспрещён.
Это величественный и таинственный Священный Утун, даровавший жизнь всему лесу и даже всей планете, и являлся той самой святыней, к которой их привёл Феникс.
Челнок приземлился у озера в километре от святыни. Чтобы не перепугать местную фауну, робот-помощник KFC активировал светоотражающее покрытие: корпус челнока тут же отразил в себе зелень травы, пестроту цветов и лазурь неба, из-за чего машина практически растворилась в ландшафте.
Километр по городской мостовой — пустяк, но в девственном, нетронутом человеческой ногой лесу это расстояние превращалось в суровое испытание. Особенно если учесть, что в их группе находились двое совсем маленьких детей и Цэнь Сюньчжи, ограниченный в передвижении.
Флаша и Хьюс взяли на руки кроличьих малышей — брата и сестру. Кресло Цэнь Сюньчжи предварительно перевели в вездеходный режим, увеличив сцепление колёс с грунтом и амортизацию. Если дальше дорога станет совсем непроходимой, ему, как и детям, потребуется чужая помощь.
По идее, роль основной опоры предназначалась роботу.
Однако оттираемый доселе в сторону человек неожиданно подал голос:
— Я помогу.
Отвергнутый и взбалмошный господин председатель, узнав об их сегодняшнем походе, ещё на рассвете примчался из городка и беспардонно напросился на борт.
Количество мест в челноке было строго ограничено, лишнего кресла для него не найдётся.
Впрочем, его это не волновало: длинноногий и верзила, он просто свернулся калачиком в углу, ухватившись за какой-то поручень, чтобы не вылететь при манёврах.
В дальнейшем Бянь Линьсун так и не смог вставить ни слова — ни в перевод Сяо Ю, ни в разговоры остальных.
Вернее, все словно сговорились игнорировать его, принимая за пустые полтора кубометра воздуха.
Председатель не роптал. Большую часть пути он сидел прижмурившись, а едва открывал глаза — сразу устремлял взор на Цэнь Сюньчжи, будто бы весь его мир сузился до одного-единственного человека.
Цэнь Сюньчжи, само собой, за всю дорогу не подарил ему даже скользящего взгляда.
Сейчас спутники лишь переглянулись и промолчали. Всё-таки последнее слово оставалось за генералом.
Цэнь Сюньчжи так и не повернул к нему головы. Он лишь качнул подбородком в сторону возродившейся птицы, выступавшей впереди:
— Выдвигаемся.
Остальные обменялись понимающими взглядами и организованно ушли вперёд, оставив Цэнь Сюньчжи, робота KFC и Бянь Линьсуна замыкать шествие.
Цэнь Сюньчжи сухо постучал пальцами по подлокотнику:
— Не теряйте времени.
Сегодня они пришли решить проблемы малышей, а не вести бытовые разговоры, так что тратить драгоценные минуты на споры о том, кому катить коляску, он явно не собирался.
Бянь Линьсун опередил робота на долю секунды, подмяв под себя право управлять коляской.
Робот замешкался, вопросительно уставившись на Цэнь Сюньчжи: прояви хозяин хотя бы тень недовольства, металлический кулак тут же отправил бы дерзкого чужака в нокаут.
Однако лицо Цэнь Сюньчжи оставалось непроницаемым.
Робот-помощник заторможенно моргнул оптическими датчиками, словно проржавевший механизм, и пока он пребывал в замешательстве, Бянь Линьсун уже уверенно покатил коляску вперёд.
В эту минуту искусственный интеллект осознал всю глубину привычного жеста молодого господина Джини: ему безумно захотелось почесать в затылке!
Сяо Ю, уютно устроившись на руках у брата Фуфу, время от времени тревожно оглядывался. Он ужасно переживал за мамочку — вернее, за то, как ладят находящиеся вместе папа и мамочка.
После последних встреч отношение мамочки к папе явно изменилось.
Это замечал не только крольчонок, но и робот.
Если прежде одно присутствие этого человека вызывало у генерала глухое раздражение, то теперь он словно окончательно стёр его из своей реальности.
Что бы ни делал Председатель, это не вызывало в душе Цэнь Сюньчжи даже малейшего всплеска эмоций.
Былые обиды, боль расставаний, несбыточные надежды — вся прошлая слепая привязанность и страсть потеряли всякий смысл.
С точки зрения логических алгоритмов KFC, это следовало считать благом: хозяин наконец-то исцелил прошлые раны и отпустил пережитую боль.
Но маленькому ребёнку казалось иначе.
Малыш видел лишь одно: мамочка совсем не счастлива.
Зайчонок обладал особыми способностями: мог говорить с растениями, выхаживал увядающие ростки пушистой травы, врачевал травмированную ментальную энергию своего опекуна...
А ещё он до невероятного тонко чувствовал любое колебание в настроении близких.
За исключением тех редких минут, когда малыш принимался капризничать и ластиться, заставляя мамочку едва заметно улыбнуться, в остальное время тот лишь молча сидел, абсолютно безучастный ко всему происходящему вокруг.
Он отрёкся от любви и ненависти, отсёк страсти и желания, словно выкачал из собственного мира весь воздух.
От этого крольчонку становилось бесконечно грустно.
Он так хотел, чтобы мамочка снова радовалась! И казалось, помимо него самого, должен быть кто-то ещё, способный подарить мамочке счастье.
Пусть малыш был ещё мал, но уже смутно догадывался, что чувства между людьми бывают разными.
То, что связывало его с мамочкой, — это одна любовь. Но разве мамочка не могла обрести иную?
Как... ну, как у дяди Ляна и тётушки Чэн, например.
И хоть взрослые ничего ему не рассказывали, крольчонок-то был очень, очень сообразительным зайчонком!
Сначала он мечтал, чтобы мамочка стала его настоящей мамой, — и это желание сбылось. Потом захотел, чтобы папа был его папой, — и это тоже казалось совсем близким.
Они оба души в нём не чаяли. Купаясь в их любви, он чувствовал себя самым счастливым крольчонком во всём свете.
И лишь одна его заветная мечта — чтобы мамочка и папа стали спутниками жизни — казалась почти невыполнимой.
Малыш крепче обнял братика за шею, не отводя глаз от папы, толкающего коляску, и мамочки, сидящей в ней. Между взрослыми не было ни единого слова, ни даже случайного взгляда.
Папа изо всех сил стремился быть ближе к мамочке.
Но почему же, оказавшись рядом, он ничуть не повеселел?
Папа смотрел сверху вниз на мамочку с такой нежностью — и с такой глубокой, невыразимой тоской.
Детский разум устроен очень просто.
Если при встрече мамочке и папе становится только грустно, Сяо Ю подумал: может быть, им лучше вовсе не видеться?