Перед сном Цэнь Сюньчжи волей-неволей вновь вспомнил вечерний выпуск новостей.
Операторы сняли сюжет с десятка ракурсов — крупным планом, с обзором на триста шестьдесят градусов, без единой слепой зоны. Журналисты словно вознамерились сосчитать каждый волосок на голове самого молодого и легендарного председателя в истории Федерации, лишь бы во всех деталях преподнести его образ миллионной аудитории.
Тогда, мельком глянув на светящийся экран, Сюньчжи увидел безупречно сложенного юношу в строгом костюме. Тот выглядел ослепительно и мужественно, приветствуя толпу с безукоризненно доброжелательной улыбкой.
Каждый, кому выпадала честь встретить его, готов был возвести председателя в ранг божества. У некоторых на глаза наворачивались слёзы — одно лишь рукопожатие господина председателя казалось им высшим благословением, способным мгновенно исцелить от всех болезней, продлить жизнь и принести несметные богатства.
Председатель держался со всеми подчёркнуто тепло. В нём не было надменности, присущей правителям Федерации, — скорее он походил на старшего брата по соседству, вернувшегося домой на праздники.
Глядя на эту идеальную личину, Цэнь Сюньчжи мысленно вынес вердикт из двух слов: «Святоша и лицемер».
Едва ли на свете существовали выражения, точнее описывающие этого мерзавца.
КФС, увидав на экране знакомое лицо, тоже обомлел. Робот никак не ожидал, что, наугад переключив канал, сразу наткнётся на новости, и торопливо выключил панель. Поглядывая на хозяина с нескрываемым трепетом и убедившись, что тот остаётся внешне равнодушным, будто услышал о совершенно чужом человеке, дворецкий немного перевёл дух.
Будучи образцовым и ответственным слугой, КФС обработал внешние раны Сюньчжи, отсчитал вечернюю дозу таблеток, налил стакан воды идеальной температуры и строго проследил за тем, чтобы тот, кто так упорно сопротивлялся лечению, проглотил всё до последнего лекарства.
Да-да, Сюньчжи пытался прятать таблетки.
И если не стоять над ним от начала и до конца, этот вполне «взрослый и разумный» хозяин был способен на всё.
Пока они были заняты этой нешуточной борьбой — между «Да со мной всё в порядке, мне незачем это пить!» и «Нет, господин, вы обязаны, не смейте отказываться от лечения!» — ни тот, ни другой не заметили хрупкую, щуплую фигурку, долго простоявшую за дверью.
* * *
Уснуть Цэнь Сюньчжи так и не смог.
Возможно, дело было в том, что онемевшая нижняя часть тела делала верхнюю половину вдвое чувствительнее к любым прикосновениям и боли.
В прежние времена он бы даже не заметил таких пустяков, как синяки да ссадины.
Но сейчас мелкие раны изводили его, выматывали, не давая сомкнуть глаз. Он беспокойно ворочался, постанывая и опасаясь задеть ушибленные места.
Всё тело пронизывала боль.
Но где именно болело — он и сам не мог понять.
Нащупав на ночном столике обезболивающее со снотворным эффектом, Сюньчжи проглотил максимальную дозу, точно сладкую конфету.
Из-за длительного приёма лекарств его организм выработал к ним стойкое привыкание: доза, способная свалить с ног крепкого взрослого мужчину, погрузила его лишь в зыбкую, тревожную полудрёму.
И то ненадолго.
Годы, проведённые в армии и на полях сражений, приучили его всегда оставаться начеку. Даже во сне его нервы оставались натянуты, словно струна, готовые отозваться на любой подозрительный шорох.
Тело уже очнулось, но разум ещё блуждал в полусне.
Подсознание Сюньчжи, привыкшего к многолетнему одиночеству, твердило: в этом доме нет и не может быть никаких посторонних шагов. Бесшумный робот-дворецкий никогда не стал бы тревожить его в часы отдыха.
А значит, в дом проник чужак.
Распахнув глаза, Цэнь Сюньчжи увидал у изголовья кровати тёмную, неподвижную тень.
Она отбрасывала на стену силуэт, напоминающий рогатое чудовище.
Многолетняя привычка заставляла его каждую ночь держать под подушкой пистолет. Встрепенувшийся инстинкт заставил Сюньчжи мгновенно вскинуть оружие, наводя ствол на цель...
Лишь выпрямившись на постели, он осознал: тёмный силуэт... как-то слишком мал.
Прижавший к груди подушку крольчонок оцепенел от ужаса, глядя прямо в чёрное жерло ствола.
* * *
Всего несколькими минутами ранее маленький кролик, плакавший в одиночестве в садике, внезапно уловил... ментальный всплеск.
Для Сяо Ю это было совершенно незнакомое чувство.
По природе своей вислоухие кролики могли налаживать связь лишь с растениями. Ни о каком контакте с высшими разумными существами не могло быть и речи — по крайней мере, за первые три года жизни малыш ни с чем подобным не сталкивался.
Однако прямо сейчас Сяо Ю чётко ощущал чьи-то мысли, эмоции, тонущее в тумане сознание, из которого пробивались бесконечные нити боли.
Ушастый малыш настороженно приподнял ушки. В воздухе, невидимо для глаза, навострился каждый пушистый волосок, пытаясь поймать этот слабый, угасающий сигнал.
Наконец он определил источник.
Импульс исходил из хозяйской спальни на первом этаже.
Крольчонок твёрдо решил быть храбрым. Если мамочке плохо, он просто обязан прийти на помощь!
И всё же душевная робость давала о себе знать. Сяо Ю взобрался на диван в гостиной и крепко обнял ту самую подушку, о которой КФС говорил, что она больше всего нравится Цэнь Сюньчжи.
Так он хотел придать себе храбрости, а заодно подарить её мамочке, когда придёт.
Сам малыш, лишённый чувства безопасности, давно мечтал о собственной мягкой игрушке или подушке, но у него никогда ничего подобного не было.
Судя по себе, крольчонок был свято уверен, что мамочке она тоже очень нужна.
И вот теперь кроха стоял на пороге спальни, судорожно сжимая диванный валик, и испуганно хлопал глазами.
Он никогда прежде не видел оружия и понятия не имел, для чего нужна эта чёрная железка.
Но кроличье чутьё подсказывало: перед ним смертельная опасность.
Куда страшнее пистолета был взгляд взрослого.
Взгляд настоящего воина, сошедшегося с врагом: твёрдый, хладнокровный и... беспощадный.
Малыш вырос на планете Пушистый Шарик, где все жители, как и сама планета, были кроткими, мягкими и не ведали злобы.
Даже когда сёстры недолюбливали его, никто и никогда не смотрел на него с такой лютой ненавистью.
Сложилось впечатление, будто он — вредитель на люцерновом поле, которого нужно немедленно уничтожить.
Мамочка хочет его съесть?
Его... сейчас съедят?
Если это мамочка...
Малыш замер как вкопанный, даже не сообразив, что нужно бежать. Он окончательно потерял дар речи.
Первым опомнился Цэнь Сюньчжи. К счастью, он не успел спустить курок — иначе случилось бы непоправимое.
Тяжёлый вздох вырвался из его груди. Он опустил оружие, но от резкого перехода от смертельного напряжения к разрядке в голове отозвалась дикая боль.
Превозмогая её, Сюньчжи постарался не показать виду, хотя смотреть в блестящие от слёз глаза ребёнка у него не было сил.
Кажется, он до смерти напугал этот крохотный комок.
Любой нормальный человек в такой ситуации попросил бы прощения: дескать, извини, я не хотел, не бойся; а лучше прижал бы к себе и успокоил.
Но «прощение» в исполнении генерала Цэня звучало как хриплое, холодное предостережение:
— Впредь не заходи ко мне в комнату по ночам.
Ещё мгновение назад чары страха сковывали Сяо Ю, а теперь он словно ожил, медленно и удивлённо моргнув.
Впредь...
Глазки малыша вдруг вспыхнули радостным светом.
Значит, будет это самое «впредь»?
Значит, он останется жить здесь?
Мамочка... хочет, чтобы он был рядом?!
Стоило Сюньчжи подняться с кровати, как у плинтуса автоматически зажглась светодиодная лента, заливая комнату мягким, тёплым светом.
Благодаря этому генералу открылась вся гамма сменявшихся на мордашке крольчонка чувств.
Замешкавшись, Сюньчжи лишь через секунду понял, что его фраза прозвучала двояко.
Следовало взять свои слова обратно. Или объяснить.
Но, встретившись взглядом с фиолетовыми глазами, он почувствовал, как горло перехватило спазмом.
За всю жизнь Цэнь Сюньчжи не ведал страха. Даже когда он сталкивался лицом к лицу с гигантскими инопланетными монстрами, когда падали сражённые товарищи, а за спиной не оставалось подкрепления, он ни на шаг не отступал.
Но сейчас он испугался этого чистого, доверчивого взгляда.
Испугался, что этот взгляд вновь и вновь будет оживлять в памяти призраков прошлого.
Испугался, что его собственная трусость вылезет наружу.
Сяо Ю, обнимавший подушку ростом с пол себя, робко сделал шаг через порог. В его тоненьком, детском голоске звучали нескрываемый восторг и надежда:
— Мамочка...
Опять.
Цэнь Сюньчжи инстинктивно нахмурился:
— Не называй меня так.
Это обращение было ему противно — и дело вовсе не в путанице полов, а в том, что за ним кроилась безусловная привязанность.
У этого ребёнка явно развился синдром утёнка, а Сюньчжи панически боялся пускать кого-либо себе в душу.
— М...
Малыш приоткрыл рот, издал короткий, растерянный звук и тут же умолк, вспомнив строгий тон взрослого. Он лишь хлопал огромными глазами, глядя на него снизу вверх.
Страх улетучился, а надежда засияла с новой силой.
Вот только смысл этой надежды слегка изменился.
Сюньчжи тоже понял: он так и не сказал крольчонку, как к нему обращаться.
Обычно к нему обращались по воинскому званию — во флоте, по должности — в пограничной инспекции, а некоторые попросту звали сэром Цэнем.
Поскольку ближнего круга у него давно не осталось, никто не называл его просто по имени.
Тем временем малыш искренне пытался решить сложную задачу.
Если мамочка запрещает называть его мамочкой, то как тогда?
Папочка?
Или дядя?
В представлениях крохи папочка был лишь приложением к мамочке: нет мамочки — нет и папочки.
А дядя...
Хоть дядя Баран и велел называться так, но новая мамочка выглядела такой молодой и красивой, что «дядя» звучало как-то слишком старо.
(Пусть называть «мамочкой» запретили, статус его в сердце Сяо Ю оставался незыблемым!)
Если ни один вариант не подходит, то как же...
О!
Крольчонок решил, что нашёл идеальный вариант. Сжав кулачками подушку, он снизу вверх посмотрел на Сюньчжи лучистыми глазами и едва слышно пролепетал:
— Братик?
Слово прозвучало совсем тихо. В ночной тишине оно пролилось нежным, мягким звуком, точно шаг по пушистому хлопку.
Но для Цэнь Сюньчжи оно отозвалось больнее, чем удар пули.
Он застыл.
Кровь в жилах точно застыла, перед глазами потемнело, а из груди будто вырвали душу.
Увидев, как взрослый внезапно поник и ослабел, малыш испугался. Сяо Ю и думать забыл о прежнем страхе — выронив подушку, он бросился к Сюньчжи, вглядываясь в его лицо с глубокой тревогой:
— Бр... братик, ты...
Договорить он не успел. Взрослая ладонь мёртвой хваткой сжала его худенькое запястье, словно стальные тиски, не давая шевельнуться.
Подняв взгляд, крольчонок встретил тёмный, захлёстнутый бурей эмоций взор:
—... Не надо. Никогда... больше не называй меня так.
Эта фраза походила на недавнее «Не заходи ко мне в комнату по ночам», но интонация была совершенно иной.
Первое было приказом. Предостережением.
А второе...
Трёхлетний малыш, пусть ещё неразумный, обладал чуткой душой. В этих словах, прерывавшихся трижды, он явственно услышал мольбу.
Сюньчжи сжимал его ручонку вовсе не от ненависти или отвращения.
Ему было больно.