На некоторое время все застыли, в оцепенении уставившись на сжавшегося в тени юношу. Мозги отказывались соображать.
... Жнец Смерти? Он только что назвал себя Жнецом Смерти?
Они впервые слышали о том, чтобы нечеловеческое существо могло пройти в Ужасный круговорот и стать Игроком Круговорота. Если он и впрямь Жнец, явился ли он из какого-то игрового мира? Как он вообще здесь оказался? И способен ли он прямо в Главном холле Круговорота забирать души других Игроков Круговорота?
Прошло несколько секунд, прежде чем до присутствующих дошла ещё одна сказанная им фраза: «Душа Цзышу не соответствует его обличью»? Что это могло означать?
— Хм-м...
Жнец сжался на полу в тёмный комок. Лица его не было видно, но чувствовалось, с каким пристальным вниманием он разглядывает юношу на экране.
— И впрямь разные... — пробормотал он про себя. — Душа и тело не совпадают до конца. Как это произошло? Возвращение души в чужое тело? Или тому иная причина?..
— Не может быть. Ты просто ошибся, откуда вообще такому взяться?
Первым опомнился Юй Синь. Заявление о «Жнеце Смерти» померкло перед тревогой за Цзышу. Заподозрив неладное, он нервно вылил свои опасения:
— Цзышу в опасности? Его что, призрак из Башни одержимым сделал?
— Не знаю...
В этот момент ракурс на экране изменился: юноша исчез из поля зрения, а камера переместилась на Мадам Доси. Лишившись объекта наблюдений, Жнец медленно покачал головой. В его голосе зазвучала неуверенность.
— Может, и ошибся... Я ведь всего лишь ученический жнец. — Голос его становился всё тише и тише. — Триста лет в учениках хожу, никак в штат не переведут...
Триста лет в учениках... Точно ошибся.
Вспомнив, как этот горе-мистик только что блуждал в трёх соснах и падал на ровном месте, присутствующие погрузились в молчание. Вся трепетная таинственность и страх перед «Жнецом Смерти» испарились в мгновение ока.
— Вдруг он принял за призрак Сильви? — подала голос Тун Мяо, продолжая переживать за юношу в Башне. — Цзышу упоминал, что Сильви умеет вселяться в тела. Гу Пань ведёт себя так безумно, вот Цзышу и мог притащить Сильви для защиты.
— Логично... — закивали остальные. Такое объяснение звучало гораздо правдоподобнее.
Возвращение души в чужое тело случается лишь внутри сюжетных миров. О том, чтобы кто-то из Игроков Круговорота восстал из мёртвых в реальности, никто отродясь не слыхивал. Хотя, с другой стороны, и настоящего Жнеца Смерти они видели впервые... пусть тот и оказался далёк от мрачного идеала.
— Каким ты видел этот дух? Как именно он выглядел?
Ся Бинъин поднялся с места и шагнул к сидевшему Жнецу. На красивое лицо легла тень. Он тяжело заглянул Жнецу прямо в глаза:
— Опиши его. В деталях.
Жнец вздрогнул и от испуга грохнулся на копчик. Хотя этот человек улыбался, от него веяло жутью — казалось, ляпни ты хоть одно неверное слово, и на тебя обрушится неминуемая кара.
«Да он страшнее Жнеца Смерти!» — пронеслось в голове у бедняги. Едва не плача, он выложил всё как есть:
— Чёрные волосы, чёрные глаза. На вид старше этого тела, но всё равно молодой, лет двадцати с небольшим. Симпатичный... Да, очень даже ничего...
Бедный лексикон не позволял вдаться в подробности. К тому же облик был размытым, отчётливо проглядывал лишь общий силуэт, а черты лица утопали в дымке.
— Значит, не Сильви... У Сильви волосы золотистые, — промямлил один из бойцов «Чанфэна».
Но тут же осёкся, почувствовав, как спина покрывается ледяным потом. Ся Бинъин смерил его одним-единственным взглядом — и у бедняги сердце ушло в пятки. Он сжал губы и не смел ронять больше ни звука.
В комнате воцарилась гробовая тишина.
Ся Бинъин поджал губы и надолго погрузился в молчание.
Его голубые глаза остекленели. Улыбка сошла с лица, уступив место бесстрастному, но давящему выражению. Тяжёлая, удушливая аура заполнила комнату, будто где-то в глубине спело нечто тёмное и смертоносное.
— Взгляни на фото, — тихим, глухим голосом произнёс он, доставая телефон. — Этот человек... Не он ли?..
На его запястье соскользнула чужая ладонь.
— Думаешь, это он? — остановила его Слепая Дева.
Ся Бинъин промолчал.
— Это невозможно. Никто не способен воскреснуть в чужом теле. Должно быть, это просто ещё один прирученный призрак Цзышу, у него ведь их несколько.
— Пока Жнец не посмотрит, никто не имеет права утверждать наверняка, — ледяным тоном отозвался Ся Бинъин. — Нам известны далеко не все способы возвращения к жизни.
— Не стоит тешить себя иллюзиями, — качнула головой девушка.
— Ты останавливаешь меня... Знаешь то, чего не знаю я? — Взгляд Ся Бинъин стал острым и пронзительным, словно скальпель.
Слепая Дева сохраняла безупречное спокойствие.
— Чем выше надежды, тем больнее падать, — мягко промолвила она и разжала пальцы. — Но раз уж ты столь непреклонен...
Будь это прежний Ся Бинъин, он бы лишь снисходительно улыбнулся. Но сейчас улыбка вытравилась без остатка. Вся наигранная мягкость слетела, обнажив искажённую, ледяную тьму, напоминающую бездонный омут, готовый поглотить весь мир.
— Смотри, — бросил он коротко.
В тихом тоне звучал такой приказ, что Жнеца пробил крупный озноб, а по лбу градом покатился пот.
Дрожащими руками он принял телефон. На дисплее высветилась совместная фотография. Улыбающийся Ся Бинъин обнимал за плечо юношу с утончёнными, благородными чертами лица. Тот смотрел в объектив с лёгким оттенком обречённой покорности.
Жнец долго вглядывался в снимок и наконец неуверенно выдохнул:
— Этот человек...
— А-а-а, Цзышу! — резко закричала Тун Мяо.
Ся Бинъин вместе со Жнецом резко обернулись к главному экрану. В кадре Гу Пань занёс над Цзышу лезвие ножа, вцепился ему в плечо и с замаха вонзил острие в шею...
* * *
Пьеса в Башне продолжалась.
— Акт третий. Начало.
«В сопровождении матери Гу Пань отправился за границу на психиатрическое лечение. Но состояние его не улучшалось. Он напоминал безнадёжно зависимого тяжелобольного: страсть превратилась в неизлечимый порок, и попытки отнять желаемое лишь стремительно разрушали его разум».
«Его начали одолевать галлюцинации. Образ брата мерещился повсюду: и днём, и ночью, наяву и во снах — всё пространство его сознания занимал лишь один человек».
«Снова и снова в своих безумных грёзах он сжимал брата в объятиях, целовал его, владел им, а на пике исступления сдавливал его горло или рассекал лезвием грудь, чтобы припасть губами к трепещущему, окровавленному сердцу».
«"Разве это не прекрасно?" — думал он».
«Кровь, слёзы, вопли, сплетение тел... Вожделение, страсть и жажда убийства слились воедино, даруя ему сладкий экстаз. Он тонул в этом дурмане, отказываясь возвращаться к реальности».
— Пань-эр, так нельзя!
Увидев рассыпанные по полу таблетки, мать побледнела. Схватив сына за запястье, она в панике запричитала:
— Сколько дней ты уже не принимаешь лекарства?! Зачем ты их выбросил?
— Они слишком горькие, мамуля, — Гу Пань мягко отстранил её руку и улыбнулся. — К тому же брат говорил, что ему не нравится, когда я пью эту дрянь.
— Нет тут никакого Гу Цзышу! Только ты и я!
Мать сорвалась на истеричный крик.
«Она понимала, что "брат" — лишь плод обострённого бреда. Едва переехав, Гу Пань постоянно пытался тайком звонить на родину. И хотя Гу Цзышу ни разу не ответил, мать, опасаясь безумных порывов сына, отобрала у него все средства связи. У него не было возможности связаться с братом».
«С каждым днём безумие сына становилось всё беспросветнее. Прежде кроткая и привлекательная женщина угасала на глазах, измождённая тоской. Надежда улетучивалась — она не знала, наступит ли день, когда к её ребёнку вернётся разум».
Улыбка сползла с лица юноши. Поджав губы, он прошёл мимо матери к выходу:
— Я пройдусь.
— Куда ты?!
Дверь захлопнулась. Спустя некоторое время Гу Пань бесцельно блуждал по улицам. Небо затянуло свинцовыми тучами, хлынул проливной дождь. Прибавив шаг, он укрылся под козырьком лавки.
Стена дождя рушилась на мостовую, надувая пузыри в лужах. Грохотал гром, вспыхивали молнии. Гул машин, вой сирен, шум капель и топот прохожих слились в оглушительный хаос. Гу Пань поморщился, лицо его потемнело — шум давил на виски.
«Но в следующее мгновение морщинка на его лбу разгладилась, а в глазах вспыхнул восторг: сквозь пелену дождя он разглядел знакомый силуэт».
«"На этот раз всё по-настоящему!" — ликовал он. Эта хрупкая фигура, эта походка — всё принадлежало его брату. Брат тосковал по нему и приехал следом!»
— Но ведь... — забормотал Гу Пань, беспокойно теребя края одежды. — У него в руках пакет. Это ведь подарок для меня? А у меня ничего нет... Так нельзя.
Немного подумав, он просиял радостной улыбкой, накинул капюшон и шагнул в лавку.
— Будьте добры, мне нужен кухонный нож.
«На следующее утро, когда дождь утих, прохожие наткнулись на истекающий кровью труп».
«Юноша хрупкого телосложения лежал ничком. Его спина представляла собой кровавое месиво из многочисленных ножевых ранений, а содержимое пакета раскатилось по алой луже».
«Прибывшая полиция перевернула тело и обнаружила, что лицо убитого изрезано до неопознаваемости. Накрапывающий дождь смыл практически все улики».
Телепередача о происшествии повергла мать в ужас.
— Это ведь совсем рядом с нами... — запричитала она. — Пань-эр, ты ведь вчера туда не ходил?
— Не помню, — с улыбкой отозвался Гу Пань, свернувшись калачиком на диване и не сводя глаз с экрана.
— Пожалуйста, не выходи больше на улицу! Тебе и так нездоровится, да ещё и этот маньяк... Умоляю тебя, сиди дома, принимай лекарства и ходи к врачу, хорошо?
— Хорошо, — после недолгой паузы кивнул Гу Пань, улыбнувшись ей.
Видя его покорность, мать вздохнула с облегчением:
— Вот и славно.
Она перекинулась с ним ещё парой фраз. Гу Пань ответил с неизменной улыбкой.
— Ты сегодня будто веселее обычного? — заметила мать.
— Да, вчерашняя прогулка пошла мне на пользу, — просиял юноша. — Правда, жаль...
— О чём ты?
— Мне показалось, что я встретил брата. Но это была лишь иллюзия. Надеюсь, в будущем мы обязательно увидимся.
«Убийства продолжались. Полиция пришла к выводу, что имеет дело с серийным маньяком: жертвы выбирались хаотично, а следы заметались с умелым хладнокровием. Следствие зашло в тупик».
«Округ охватила паника. Мать Гу Паня не находила себе места и после разговора с мужем решила немедленно сменить жильё».
— Мы возвращаемся на родину? — помогая упаковывать вещи, радостно спросил Гу Пань. В его глазах блеснул огонёк. — На какое число билеты?
— Нет, мы просто переедем в другой район, — качнула головой мать. — Здесь слишком опасно. Пань-эр, потерпи ещё немного. Тебе уже лучше, нельзя бросать лечение на полпути, иначе все усилия впустую.
— Не домой?.. — Огонёк в глазах погас. Гу Пань бессильно опустился на пол. — Но я так скучаю по брату...
Женщина замерла. Натянув фальшивую улыбку, она проговорила:
— Меня радует ваша привязанность, но нельзя же так... У каждого из вас своя жизнь, вы вырастете, заведёте семьи, и рано или поздно придётся разде...
— Чушь! Брат всегда будет со мной! — вскричал Гу Пань, прерывая её. — Мне никто больше не нужен! Я люблю только брата, и он тоже... Он обязан любить только меня!
Пощёчина оглушительно прозвенела в комнате.
— Какую ахинею ты несёшь?!
Грудь женщины тяжело вздымалась, от ярости её колотило:
— Вы оба мужчины! Он твой родной брат! Этому никогда не бывать! Скажу прямо: мы с отцом решили, что даже если ты полностью выздоровеешь, ты никогда не вернёшься домой!
Выражение лица Гу Паня мгновенно изменилось.
— Это... правда?..
— Конечно! Выбрось эту дурь из головы и лечись! Выздоровеешь — и забудешь про Гу Цзышу! Да и он к тому времени о тебе не вспомнит, у вас нет ни единого шанса...
Голос её оборвался. Глаза расширились от ужаса и немеющего изумления.
Лезвие ножа вошло прямо в живот. Кровь хлынула из раны. Гу Пань с ледяным равнодушием выдернул клинок и с размаху вонзил его снова.
Чавканье рассекаемой плоти звучало кошмарно натурально. С застывшим на лице ужасом и разорванным животом женщина рухнула на окровавленный пол.
Гу Пань некоторое время смотрел на труп. На мгновение его губы дрогнули, проскользнула тень растерянной печали, но тут же растаяла без следа, словно круги на воде.
Сменив измазанную одежду, он аккуратно подхватил чемодан и с сияющей от счастья улыбкой шепнул:
— Теперь никто не помешает мне вернуться к брату.
— Сердце его пело, ведь больше не осталось ни единой преграды... — Мадам Доси с чарующей, вальяжной улыбкой декламировала текст: — «Знай я, что всё так просто, — думалось ему, — следовало прикончить мать куда раньше».
Чемодан в руках Гу Паня истаял, вновь обернувшись керосиновой лампой, видения за его спиной развеялись. Но окровавленный нож так и остался в его сжатых пальцах — алые капли тянулись за ним следом по полу.
Ши Цзышу молча наблюдал за происходящим, взгляд его был темнее ночи. Мадам Доси переводила зловещий взгляд с одного юноши на другого, продолжая свой рассказ:
— Шаг за шагом Гу Пань приближался к цели, как вдруг перед ним вновь возник изнемогающий бред.
— Но на сей раз видение казалось реальнее прежних. Словно сам брат восседал перед ним во плоти. Торжествующий разум, разгорячённый убийством матери, вспыхнул новой страстью.
«Брат... Братик...»
«Я так скучал...»
Хриплый, завораживающий голос трёхголовой демоницы слился воедино с детским тоном Гу Паня. С чистой, ангельской улыбкой юноша повалил Ши Цзышу на пол, занёс нож и со всей силы вонзил его прямо в грудь.
Горячая кровь брызнула ему прямо в лицо.
— Ха-ха-ха-ха-ха!..
Три головы Мадам Доси разразились безумным, раскатистым хохотом. Демоница билась в экстазе, разбрызгивая содержимое бокала. Длинный стол, пол и сама Башня содрогались от этого демонического смеха.
Гу Пань заворожённо смотрел на свои окровавленные руки и тихо, едва слышно засмеялся следом.
Но сквозь этот смех по щекам его вдруг покатились слёзы. Рыдая и улыбаясь одновременно, он прошептал:
— Брат...
— Я так люблю тебя.