Пусть непредвиденные обстоятельства и привели к тому, что первым человеком, поднесённым верующими Салемана в дар, оказалась не дева, — сам Мия остался этим более чем доволен. Ему пришлось по нраву столь неожиданное отступление от правил, и он с радостью сблизился с этим прекрасным юношей.
Мия любил всё, что было неповторимо в этом юноше, — его запах, его кровь, его глаза, его улыбку. Рядом с ним он познал чувство, доселе ему неведомое: радость, подлинное веселье. Сколько бы веков он ни прожил на свете, ни разу прежде не доводилось ему испытывать ничего подобного рядом с кем-то из своей паствы.
Очарованный этим чувством, он не смог заставить себя убить юношу. Вместо этого он оставил его подле себя — днём и ночью, ни на миг не выпуская из виду. Даже во сне он обматывал цепь вокруг собственного запястья, принимал взрослый облик и крепко прижимал юношу к груди, не позволяя тому отойти от себя ни на шаг.
Придавив Ши Цзышу собой, красивый черноволосый мужчина рванул ворот его одежды, обнажив ключицы и грудь. Цепь на его шее давно сменили тонкой серебряной, и та то и дело тёрлась о нежную кожу, оставляя на ней слабые красноватые полосы, — жестокая красота в чистом виде.
Хрупкий юноша был одет в просторную одежду; подол задрался, обнажив гладкую, ослепительно белую кожу живота. Запястья и щиколотки казались настолько тонкими, что, сожми их чуть сильнее, — и они бы переломились. Чёрные волосы на фоне белоснежной кожи, яркие, влажные губы, глаза, поблёскивающие подобно глазури, — весь его облик напоминал изящную фарфоровую куклу, которая, упади она на пол, разлетелась бы вдребезги.
Мия ласково провёл ладонью по его щеке, а затем склонился и мягко прикусил юношу за шею — острые клыки без труда прорезали кожу, и в рот ему тут же хлынула кровь, источающая пьянящий аромат.
Это был самый чудесный вкус в мире — тёплая, густая кровь текла по горлу, и от этой сладости всё его тело охватила лёгкая дрожь. Голод, пробудившийся в нём с новой силой, на миг лишил его самообладания: пальцы сжались, впившись в плечи юноши с такой силой, что под тканью тут же проступили синяки.
— М-м...
Юноша нахмурился и глухо застонал, и этот звук вырвал Мия из плена собственной жажды. Только теперь он осознал, сколько уже выпил, — продолжи он ещё, и тело юноши этого не выдержит.
С видимой неохотой он отстранился, облизнул алые от крови губы и снова склонился к устам юноши, целуя его долго и глубоко — до тех пор, пока тот не задышал прерывисто, слабо упираясь ладонями ему в грудь.
Ещё немного помедлив с поцелуями, Мия наконец удовлетворённо выпрямился, провёл подушечкой пальца по влажным, искусанным губам юноши и с тихим смешком произнёс:
— Сколько уже времени прошло, а ты всё никак не привыкнешь?
— Ах... ах...
Юноша бессильно лежал на постели, тяжело дыша, щёки его пылали румянцем, а в глазах стояла соблазнительная влага — казалось, он едва выдерживает пылкость Мия.
При виде этого у Мия вновь перехватило горло; он снова обнял юношу и долго целовал, прежде чем наконец подняться с постели. Пристегнув серебряную цепь, которой был скован юноша, к изголовью, он с улыбкой сказал:
— Я ненадолго отлучусь и скоро вернусь. Жди меня, хорошо?
Обхватив колени, юноша свернулся калачиком на кровати и, до крайности измученный, закрыл глаза. Услышав его слова, он слабо кивнул и почти тут же уснул.
Хоть Мия и собирался уходить, он ещё немного постоял на месте, молча глядя на спящего, и лишь потом развернулся и вышел из опочивальни.
Стоило ему толкнуть дверь, как взрослый облик спал с него, и он вновь стал мальчиком лет пяти-шести. Верующие, стоявшие на страже за дверью, тут же пали на колени, приветствуя его появление.
Не меняясь в лице, Мия прошёл мимо них, спускаясь по лестнице пролёт за пролётом; с каждой ступенью выражение его становилось всё мрачнее. Жестокий голод жёг его изнутри, будто пламенем, — казалось, все внутренности скрутило в тугой узел, и от этого голода органы готовы были пожрать друг друга.
«Мало».
Конечно, мало...
Разве несколько глотков крови могли по-настоящему утолить его голод?
Бам!
Пинком распахнув дверь темницы, он не удостоил ни единым взглядом верующих, что склонились перед ним в поклоне. Взметнув полы одеяния, он опустился на свой трон, оперся подбородком на руку и произнёс холодно, точно застывшая вода:
— Где моя еда?
Зная, что он не терпит лишних слов, верующие тут же вывели вперёд нескольких девушек в самом расцвете юности. Все они были молоды, хороши собой, изящны в движениях, но, представ перед ним, побледнели от ужаса и тихо заплакали — зрелище было настолько жалким, что вызывало невольное сострадание.
Мальчик склонил голову набок, спрыгнул с трона и равнодушно обвёл взглядом заплаканные лица, после чего резко сжал горло одной из девушек.
Все присутствующие знали, что сейчас произойдёт, и в страхе опустили головы, зажмурившись. Мгновение спустя раздался хруст ломающихся костей, и по телам всех присутствующих прошла дрожь.
Шея девушки была вывернута одним рывком. Остальные, увидев эту жуть, закричали и бросились бежать, но тут же оказались окутаны чёрным туманом. Из его глубины донеслись пронзительные, надрывные крики, вперемешку со звуками жующей плоти и хрустящих костей.
Не прошло и минуты, как туман рассеялся. На полу остались лишь пустые платья, всюду хлестала кровь, скальпы вместе с длинными волосами были разбросаны как попало. Плиты были усеяны обрывками плоти, внутренностей и осколками костей, разодранными в клочья настолько, что уже нельзя было понять, какой части тела что принадлежало.
Стоя среди этой бойни, Мия, выпрямившись, изящно отёр губы и пальцы, небрежно бросил на пол испачканный кровью платок и с лёгкой улыбкой обвёл присутствующих взглядом.
— Неплохо. Наверняка нелегко было их найти. Благодарю вас.
Верующие в один голос склонились в поклоне, заверяя, что это не составило никакого труда.
Мия и юноша были неразлучны — за одним лишь исключением: в те мгновения, когда он «трапезничал».
Он не желал, чтобы юноша видел его таким, боялся, что тот отдалится от него, и ещё сильнее не хотел, чтобы юноша узнал, насколько отчаянно он жаждет его плоти и крови.
Плоть этих девушек сама по себе была вполне сладка, но, распробовав кровь юноши — кровь, способную заворожить саму душу, — он больше не мог глотать её без усилия, вынуждая себя проглатывать через силу.
Каждую минуту, каждую секунду рядом с юношей ему приходилось терпеть эту смертельную приманку, мучительно подавляя собственные инстинкты, позволяя себе лишь самую малую долю — и не больше.
Порой эта боль пугала его самого: он боялся, что однажды не сдержится и пожрёт юношу целиком. Но мысль о том, чтобы отпустить его, была ему совершенно невыносима. И потому, несмотря на все опасения, он так и не отпустил его — напротив, его одержимость становилась всё более болезненной, и он привязывал юношу к себе всё крепче.
Впрочем, на этот раз Мия не вернулся в опочивальню сразу после трапезы. Он остался сидеть на троне, закинув ногу на ногу, и лениво поинтересовался:
— Как продвигается проповедь во владениях виконта Бруноли? Слышал, дела у вас идут не слишком гладко.
— Тысяча извинений, Ваша Святость.
Старший из верующих опустился на колени, с трудом подавляя страх:
— Вера местных жителей в Богиню Луны слишком крепка, и потому нам крайне сложно...
— Даю вам ещё два месяца. Это всего лишь владения виконта — четырёх-пяти месяцев и так было более чем достаточно.
Мальчик, слегка склонившись набок, опустил веки и взглянул на них сверху вниз, губы его тронула небрежная улыбка:
— Если через два месяца там всё ещё не будет покончено — перебейте всех жителей до единого. Особенно в замке виконта. Ни одной живой души остаться не должно.
Приказ застал старшего из верующих врасплох, и он в изумлении поднял голову. Ведь смысл расширения власти секты состоял именно в привлечении новых верующих — сама земля почти не имела для них значения, поскольку паствы у них было слишком мало, чтобы удержать такую территорию.
Он невольно встретился взглядом с Мия, но тот не разгневался — напротив, лишь усмехнулся и произнёс:
— Скоро зима. Он однажды сказал, что любит снег, — но по-настоящему так его и не видел. Слышал, снега в землях Бруноли самые знаменитые. Хочу отвезти его туда, устроить сюрприз. Так что мне не нужно, чтобы там оставалась хоть одна живая душа, способная испортить этот чистый, безупречный вид. Вы ведь исполните для меня это желание, не так ли?
—... Как пожелаете, Ваша Святость.
Все склонили головы, отвечая в один голос.
* * *
— Так вот какой он, снег... Какая красота.
Над бескрайней равниной, укутанной белоснежным покровом, медленно катилась карета, оставляя за собой глубокие борозды колеи.
Сидя в тёплом нутре кареты, юноша взволнованно откинул бархатную занавеску и высунул руку наружу, ловя ладонью холодные снежинки. Белые хлопья таяли, едва коснувшись кожи; он вскрикнул от восторга и, широко распахнув глаза, повернулся к мужчине рядом:
— Он тает — превращается в воду. Как забавно!
Мия, поигрывая цепью на шее юноши, поднял на него взгляд с улыбкой:
— Так сильно нравится?
— Да. Очень нравится.
Юноша серьёзно кивнул, и по его лицу разлилась пленительная улыбка. Обычно он держался холодно, отстранённо, точно фарфоровая кукла, — не сказать чтобы вовсе не улыбался, но такого искреннего веселья от него редко доводилось видеть.
Что-то в груди Мия смягчилось; он невольно порадовался, что выбрал верное место, — и в то же время где-то глубоко кольнула ревность. Он едва не спросил: «Тебе снег нравится больше или я?» — но вопрос вышел бы слишком нелепым, и вслух он его так и не задал. Вместо этого он подался вперёд и произнёс низким, полным намёка голосом:
— Может, стоит меня за это поблагодарить, а?
На бледном, точно снег, лице черноволосого юноши выступил слабый румянец. Он на миг замер, глядя на Мия, а затем вдруг прикрыл глаза, ресницы его чуть дрогнули, и он легко коснулся губами тонких губ Мия.
Едва этот мимолётный, невесомый поцелуй завершился, юноша попытался отстраниться, но Мия тут же крепко перехватил его за талию, не давая уклониться, и углубил поцелуй. От переплетения губ и языков воздух в карете, казалось, раскалился; юноша бессильно обмяк, позволяя Мия брать своё без остатка, задыхаясь от поцелуев, а в уголках глаз заблестели слёзы.
— Больше не могу...
Голос его прозвучал мягко и слабо, тело мелко дрожало. Видя, что юноша и вправду достиг предела, Мия с лёгким сожалением поцеловал его в лоб, усадил к себе на колени и обнял со спины.
В присутствии юноши он почти всегда сохранял взрослый облик — хоть это и стоило немало сил, зато позволяло держать его в объятиях полностью. Здоровье юноши было не из крепких, его часто одолевала слабость и усталость, и в такие минуты Мия обычно относил его в постель и укладывался рядом, обнимая до самого сна.
Самым близким, что случалось между ними, оставались лишь поцелуи — не потому, что он не желал большего, а потому, что вместе с желанием в нём неизменно пробуждался и голод, куда более алчный. Позволь он себе что-то более близкое, — и, вероятно, уже не смог бы удержаться от того, чтобы пожрать плоть и кровь юноши.
Поэтому оставалось лишь терпеть.
— Хочу выйти, посмотреть.
Немного отдохнув, произнёс юноша. Мия почти никогда не отказывал ему ни в одной просьбе, не отказал и на этот раз: набросил на плечи юноши тёплый плащ и, взяв за руку, вывел его из кареты.
Юноша радостно зачерпывал снег и подбрасывал его в воздух, слепил маленького снеговика, а затем захотел повалиться прямо в сугроб — но Мия остановил его:
— Не смей ложиться. Опять заболеешь.
— Да не заболею я...
Черноволосый юноша слегка надулся, но, как обычно, послушался Мия: отряхнул с себя снег и уже собрался подняться, как вдруг наткнулся рукой на что-то, скрытое под снегом. Из любопытства он потянул, вытащил находку — и, разглядев, что это, мертвенно побледнел, вскрикнул и отшвырнул предмет подальше от себя.
Шлёп.
Предмет с глухим звуком упал в снег. Мия успел разглядеть, что это было, — наполовину истлевшая человеческая рука. Взгляд его тут же потемнел; не меняясь в лице, он выпустил облачко разноцветного тумана, вызвав из него двух маленьких змей, и велел им проскользнуть под снегом, оттащить оторванную руку подальше вглубь сугроба, а на её место подложить обломанную ветку.
— Рука... я видел человеческую руку...
Юношу била дрожь. Мия поддержал его, помогая подняться, и мягко произнёс:
— Не бойся, тебе, должно быть, просто показалось. Давай посмотрим вместе.
Юноша прикусил губу, всё ещё колеблясь, но Мия провёл рукой по его волосам и повёл за собой. Подняв ветку из снега, он с улыбкой сказал:
— Видишь? Так и есть — тебе показалось.
— Правда? Но...
Черноволосый юноша всё ещё выглядел смущённым, но красивый мужчина коснулся указательным пальцем его губ — и под этим наваждением недавнее происшествие быстро изгладилось из памяти юноши. Мия увлёк его обратно в карету; колокольчики, подвешенные к упряжи, тихо зазвенели, и повозка вновь покатилась вглубь бескрайней равнины.
Солнце скрылось за горизонтом, и на смену дню пришла ночь. Над равниной поднялся пронзительный, воющий ветер, срывая верхний слой чистого снега и обнажая тёмно-багровые от крови сугробы, а вместе с ними — разбросанные повсюду обледеневшие, изувеченные тела.
Тем временем юноша, уже устроившийся в замке, сидел у камина с чашкой, от которой поднимался пар, и с улыбкой говорил мужчине рядом:
— Какое же красивое здесь место. И ни единой души вокруг — точно сказочное царство.
— Да. Действительно прекрасное.
Мия бросил долгий взгляд в окно, и уголки его губ довольно приподнялись.