01
Прорыдавшись в тот день, Сильви поклялся во что бы то ни стало заставить Фэн Иня заплатить за всё.
Он прекрасно знал: Ши Цзышу чувствителен к просьбам и совершенно глух к открытому давлению. Впрочем, если уж начистоту, Цзышу не поддавался ни уговорам, ни угрозам. Когда требовали обстоятельства, он проявлял ледяное бесстрашие, и тогда до него невозможно было достучаться. Но в делах незначительных с ним всегда можно было договориться: стоит лишь попросить — и он уступит. Сильви долго наблюдал за ним, прежде чем вывел это нерушимое правило.
Именно поэтому паршивец Фэн Инь раз за разом проворачивал свои трюки! Пользуясь тем, что Цзышу не отталкивает его, он наглел с каждым днём всё сильнее!
Сильви скрипел зубами от злости, хотя про себя и вынужден был признать: метод работал без промаха. Однако, опомнившись, юноша сообразил, что преимущество-то как раз на его стороне!
В отличие от этого безучастного, вечно угрюмого истукана, скрывавшего за фасадной хладнокровностью целую бездну коварства, сам Сильви ластился куда кудрявее и умелее. Недаром в детстве родители души в нём не чаяли, избаловав сверх всякой меры... И пусть с годами за ангельской внешностью златокудрого юноши скрылась порочная, искажённая душа, толкнувшая его на путь неискупимых грехов...
Красивый златовласый юноша на мгновение предался воспоминаниям, но тут же опомнился. Его губы тронула сладкая, подёрнутая мглой улыбка.
На этот раз он не промахнётся. Цзышу снова будет принадлежать ему! А Фэн Инь... пусть отправляется прямо в ад!
02
Спрятавшись за массивной каменной колонной, Сильви чуть потёр глаза — и те мгновенно налились слезами. Влажные капли повисли на ресницах, белки слегка покраснели, а изумрудные зрачки засияли чистым, невинным блеском, придавая его лицу беззащитное и трогательное выражение.
Искусство притворства требовало изящества: плакать следовало красиво, надрывно и строго в меру. Нельзя заливать всё лицо слезами — это портит впечатление; нельзя всхлипывать слишком сильно — у собеседника быстро иссякнет терпение.
А самое главное — если неэстетично потекут сопли, останется только сквозь землю провалиться.
Златовласый юноша достал зеркальце, оценил своё безупречно-заплаканное отражение и удовлетворённо кивнул: хватка не утрачена. Успокоившись, он спрятал зеркальце за пазуху и замер в ожидании Ши Цзышу.
Судя по времени, Цзышу вот-вот должен вернуться в святилище из другого мира, а эта зала — единственная дорога.
Едва Цзышу покажется, Сильви шагнёт навстречу спотыкающейся походкой и картинно падёт ему на грудь. А когда Цзышу станет расспрашивать, что стряслось, юноша без зазрения совести свалит всё на Фэн Иня — дескать, тот зверски избил его! И ведь не соврёт: сердце и впрямь разбито, а виной тому этот проклятый мерзавец, которого мало на куски изрезать!
Послышались приближающиеся шаги. Сильви украдкой выглянул из-за колонны — и у него перехватило дыхание: к нему приближалась знакомая, желанная фигура.
Поспешно поправив причёску, Сильви дождался, пока Ши Цзышу подойдёт ближе, и уже собрался сделать шаг навстречу, как вдруг из засады выскочила какая-то крошечная тень. Крошечная фигурка с разбегу влетела в объятия Цзышу, крепко обхватив его за талию, и по гулкому залу святилища разнёсся звонкий детский голос:
— Брат Цзышу, я так скучал!
Сильви: «...»
Сильви: «...?!»
Откуда вообще взялся этот мелкий выродок?!
03
Напольное зеркало отражало юношу пленительной красоты: смоляные волосы, золотистые глаза, белоснежная кожа и алые, точно спелые ягоды, губы. В его чистом взгляде проступала странная, чарующая порочность, подспудно дурманившая разум и увлекавшая во тьму греха.
Он восседал перед зеркалом, с бесстрастным видом разглядывая собственного двойника. В глубине его ледяного взгляда таилась отчаянная борьба — казалось, юноша колеблется пред каким-то шагом.
Но постепенно холодность уступила место нездоровому исступлению. Он поднял руку и ласково, едва касаясь, провёл пальцами по отражению — от уголка глаз к щеке, от губ к подбородку. Взор его затуманился. Наклонившись ближе, он подался вперёд, заворожённый желанием прикоснуться губами к алому манящему рту...
Хрусь.
Зеркальная гладь вдруг пошла трещинами, расползшимися паутиной, и на пол посыпалась мелкая стеклянная крошка. Это мгновенно вырвало юношу из наваждения.
В его глазах вспыхнула лютая ярость. Дико метнув взгляд куда-то в сторону, он закружился в тёмном вихре; черты его лица поплыли, изгибаясь, пока он не превратился в таинственный силуэт под чёрным балахоном — безликий и зловещий.
— Ты что вытворяешь?! — прошипел он с исступленной злобой.
— Это я должен спросить, что ты делаешь.
Из тени выступил статный длинноволосый мужчина, не скрывавший отвращения:
— Принимаешь его облик и перед зеркалом исходишь похотью? Не забывай: какую бы личину ты ни нацепил, в отражении видишь себя, а не его. Твои замашки омерзительны. Узнай он об этом — возненавидел бы тебя ещё сильнее, Салеман.
Салеман замер. Натянув пониже капюшон, он отвернулся и лишь спустя долгое время выцедил сквозь зубы:
— Ну и что. Ты предлагал объединить усилия, а сам так ничего и не придумал. Если мы даже встретиться с ним не можем, он всё равно не увидит меня в таком виде.
— Я слышал, он скоро возвращается, — смягчив тон, проговорил Мия. На его лице проступила непривычная нежность при мысли о знакомом силуэте. — В отличие от тебя, я не сижу сложа руки. На днях я отыскал Слепую Деву. Она отлично знает Цзышу, так что я кое-что выведал о его вкусах.
Салеман промолчал, но слегка качнул головой в его сторону, прислушиваясь.
— Он любит животных, особенно собак. Да и перед детьми пасует, не умеет им отказывать.
По мере того как Мия говорил, его бархатный, глубокий голос начинал звучать всё тоньше и детственнее. Салеман приподнял край капюшона и обомлел: вместо статного мужа перед ним стоял прехорошенький, ладный мальчуган. На его изящном личике сияла ослепительная улыбка, взгляд лучился детской чистотой. Сложив ладошки у губ, он чуть приподнял голову и спросил тонюсеньким, ангельским голоском:
— Брату Цзышу я точно понравлюсь такой!
Салеман: «...»
Какой же он бесстыжий!
04
Мия уже отправился устраивать засаду на Ши Цзышу, а Салеман так и сидел перед разбитым зеркалом, подобно изваянию.
Он не умел притворяться ребёнком и канючить, как Мия. К тому же Салеман прекрасно понимал: явись они к Ши Цзышу в детском облике одновременно, позориться придётся именно ему.
... Хотя какая, к чёрту, разница?
Пальцы Салемана сжались в кулаки, кончики дрожали. Подумаешь... подумаешь, этот смертный его не любит!
Даже если сам он не любит Ши Цзышу, Цзышу обязан любить только его!
* * *
Мия в облике мальчугана перехватил Ши Цзышу на пути и с ходу влетел к нему в объятия. Когда Цзышу присел перед ним на корточки, ребёнок с естественной непринуждённостью обвился вокруг его шеи и звонко чмокнул в щёку.
— Мия?
Цзышу обнял его за талию, не думая отталкивать, и мягко улыбнулся. От этой улыбки у Мии затрепетало сердце; взгляд его потемнел, и он сразу же потянулся к губам Цзышу.
Однако в то же мгновение Цзышу чуть наклонил голову, и поцелуй пришёлся мимо — прямо в щёку. Сперва Мия решил, что его отвергли, и пал духом, но тут же заметил, что Цзышу смотрит куда-то ему за спину. Мужчина тоже обернулся.
— Тяф!
Крошечный пушистый щенок вцепился зубами в подол одежды Цзышу и слегка потянул. Затем повалился на спину, подставив мягкое брюшко, и неуклюже перекатился с боку на бок, пытаясь заискивать. Движения у него были скованными и неловкими, но круглые чёрные глазки-бусинки живо поглядывали на Цзышу, отслеживая реакцию.
«...»
Почувствовав знакомую ауру, Мия обомлел. Ему и в голову не могло прийти, что чьё-то бесстыдство способно перейти абсолютно все границы.
05
Спустя некоторое время Тун Мяо, выслушав эту историю, изрекла с глубокомысленным видом:
— Салеман — настоящий пёс-подлиза, а такие всегда остаются у разбитого корыта.
06
К слову, просветила её Слепая Дева.
Как оказалось, Слепая Дева вошла в храм вместе с Фэн Инем и застала картину: двое мужчин и собака — по сути, трое соперников — окружили Ши Цзышу, донимая его со всех сторон. Фэн Инь мгновенно вышел из себя и, воспользовавшись силой, оставленной Фэнхуа, без лишних разговоров отправил всю троицу восвояси, в их родные миры.
И пусть Цзышу рано или поздно вернёт их обратно, в святилище наконец-то воцарился покой, а с лица Фэн Иня сошла лютая, леденящая душу мрачность.
Став свидетелем этой расправы, Слепая Дева задумчиво пробормотала под нос:
— То-то Мия расспрашивал меня, что любит Цзышу...
«...»
Услышав это, Фэн Инь медленно повернул к ней голову.
07
Вечером того же дня Ши Цзышу стоял перед раскинувшимся в храме звёздным небосводом, наблюдая за течением жизни в мирах и проверяя, всё ли идёт своим чередом. Вдруг он ощутил, как к его спине прижалось чужое тело, обдав ласковым теплом. Сильные руки обняли его за талию, тяжёлая голова легла на плечо, а щёк касались мягкие пряди волос.
Сюда мог войти лишь один человек, да и чистый, прохладный аромат без лишних слов выдавал гостя.
Глаза Цзышу потеплели, взгляд смягчился. Накрыв ладонью обнимавшие его кисти, он слегка сжал их, прося отпустить, и обернулся. В то же мгновение его подбородок перехватили пальцы, и губы накрыл глубокий, властный поцелуй.
Этот поцелуй отличался от прежних: в нём сквозило пылкое, неудержимое чувство властвования и жажда обладания. В груди перехватило дыхание. Цзышу прикрыл глаза; веки его трепетали, на щёках проступил яркий румянец, а тело обмякло, теряя силы, и он бессильно прижался к груди Фэн Иня.
Закончив поцелуй, Фэн Инь опустился на пол, увлекая Цзышу за собой. Он молча уткнулся лицом ему в грудь, не произнося ни слова.
Цзышу почувствовал его сумрачный настрой. Вспомнив, как днём Фэн Инь выставил за порог Сильви и остальных, он не удержался от улыбки:
— Ревнуешь?
Уши Фэн Иня вспыхнули алостью, но отнекиваться он не стал. Лишь сжал объятия ещё крепче и после долгой паузы тихо выдохнул:
—... Да.
Он помедлил и добавил едва слышно:
— Теперь... ты принадлежишь мне. Я имею право.
Цзышу снова тихо рассмеялся. Погладив пылающие кончики его ушей, он ласково произнёс:
— Да, ты прав. Я принадлежу тебе.
—... Больше никаких нежностей с ними.
— Хорошо. Больше не буду.
— И проводи со мной больше времени.
— Как только захочешь — я всегда рядом.
* * *
— Ты, кажется, хотел спросить что-то ещё? Не стесняйся, выкладывай, я выслушаю.
—... Что ты любишь больше всего?
—...?
— Слепая Дева сказала, будто тебе нравятся дети и собаки. Что-нибудь ещё?
— Разве ты сам этого не знаешь?
Цзышу улыбнулся и вынудил Фэн Иня приподнять лицо. Поймав его изумлённый взгляд, он подался вперёд и нежно коснулся губами уголка его рта:
— Больше всего на свете я люблю тебя.