— Ха-ха-ха!..
Безумный хохот мадам Доси долго эхом отзывался в беспросветной тьме башни, пока наконец не угас. С резким щелчком она сложила перьевой веер и провозгласила:
— Третий акт окончен!
Это был финальный аккорд пьесы. В темноте заиграла дикая, жуткая и абсурдная музыка. Кокетливая демоница, приплясывая в такт, поднялась и двинулась вдоль длинного стола к Гу Паню и Ши Цзышу.
Она видела, как юноша всё так же оцепенело смотрит на брата. На теле старшего алела свежая кровь, брызги запятнали фарфорово-белую кожу. Глаза его были плотно закрыты, точно у мертвеца.
— Какая невообразимая трагедия, — проговорила левая голова. — Младший брат убил того, кого любил больше жизни. Теперь его спутником станет лишь хладный труп.
— Разве это не комедия? — прыснула правая голова. — Он ведь добился своего! Потаённое желание наконец исполнилось, эдакий финал стоит отпраздновать!
— Спасибо вам. Благодаря вам мы, три сестры, насладились столь дивным зрелищем, — мадам Доси соблазнительно улыбнулась и сокрушённо вздохнула: — Жаль только, подобного случая больше не представится...
— В таком случае огласите финальную оценку, мадам.
Мягкий, бархатный голос юноши раздался прямо из темноты. Услышав его, мадам Доси мгновенно застыла, на её лице отразилось нескрываемое изумление.
Это был голос вовсе не Гу Паня. Это был...
Лежавший на полу юноша медленно приподнялся. Из-за обильной кровопотери лицо его казалось смертельно бледным, отчего алые пятна на коже выглядели ещё более зловеще.
Она отчётливо увидела: острый клинок глубоко вонзился ему в плечо. А ведь по её замыслу охваченный галлюцинациями Гу Пань должен был перерезать брату горло.
— Вы... — ошеломлённо прошептала демоница.
— Оценку, мадам, — с лёгкой улыбкой повторил Ши Цзышу.
Он без колебаний выдернул лезвие из плеча, лишь тихо и сдавленно смахнув боль. Сидевший рядом Гу Пань, придя в себя, в панике выхватил заживляющее зелье, дал ему выпить и заживил рану, оставив кровотечение.
Мадам Доси в шоке наблюдала за ними, пока братья не подняли на неё одновременный взгляд. Помолчав мгновение, она вдруг тихо рассмеялась и восхищенно зааплодировала.
— Самый блестящий спектакль — тот, что превосходит ожидания зрителей, вырывается за рамки сценария и делает сюжет лишь богаче и глубже!
— Можете не гадать, какой балл вы получили, — хохотнула правая голова. — За такое представление мы просто не имеем права поставить ничего, кроме высшего балла!
— Поздравляем, вы преодолели с третьего по пятый этажи башни. Смело идите по этой тропе... она приведёт вас прямо на шестой.
Башня в темноте слегка задрожала, и перед ними развернулась винтовая лестница, уходящая ввысь.
Мадам Доси изящно приподняла пышный подол, присела в реверансе и постепенно растворилась во тьме вместе со столом, уставленным кровавыми яствами, и мнимыми призраками.
После её исчезновения на полу остались лишь две стеклянные лампы, излучавшие тусклый желтоватый свет. В воздухе всё ещё витал тяжёлый запах крови, исходящий от Ши Цзышу. Несмотря на то что зелье подействовало, он оставался очень бледным.
Он молча смотрел на Гу Паня.
— Брат... Брат...
Гу Пань со слезами на глазах, ещё не придя в себя от шока, смотрел на него. Медленно протянув руку, он коснулся щеки Ши Цзышу, а затем сместил пальцы к нежной коже на шее, ощущая тепло и размеренный пульс.
Мгновение назад он должен был всадить лезвие именно сюда.
Он делал это уже не раз — поддавшись дурману, принимал чужаков за брата, зверски убивал их, вскрывая грудную клетку и трахею, дав волю алой крови. Только так он мог хоть ненадолго утишить невыносимый голод вожделения.
Его любовь была изувеченной, разорванной, кровавой и беспощадной. Чем сильнее он любил брата, тем нестерпимее жаждал расправиться с ним своими руками.
Он знал, что безумен, но не мог с собой ничего поделать. Наяву, во снах, в мороке — брат всегда отворачивался, избегал его, уходил всё дальше, а если и оглядывался, то лишь с ледяным отвращением на лице.
Он так сильно любил его! Любил и смертельно боялся, что тот бросит его. И единственным способом удержать брата навеки было убийство.
И вот сейчас он был ближе всего к своей цели. Даже под действием магии мадам Доси его разум оставался достаточно ясным, чтобы контролировать движения. Но убить брата было его собственным, самым заветным желанием. Зачем сопротивляться мороку? Намного проще поддаться, убить... а затем умереть вместе с ним.
Возможно, брат не ждал нападения. Когда Гу Пань сбил его с ног, тот даже не пытался защищаться — просто покорно упал на пол и спокойно, без единого всплеска эмоций смотрел на него.
А затем... юноша вдруг улыбнулся.
Эта едва заметная улыбка заставила сердце Гу Паня болезненно сжаться. Опускавшийся клинок отклонился от цели и вонзился в плечо.
Как давно брат не улыбался ему...
Даже в самых диких фантазиях он не смел надеяться на эту улыбку.
— Почему?.. — голосом, дрожащим от подступающих слёз, хрипло выдохнул Гу Пань. Он разразился рыданиями, словно эта единственная улыбка вдребезги разбила его защитную броню. — Зачем ты так со мной?..
— Разве ты не этого хотел?
Брат слегка прищурился и снова улыбнулся. Медленно расстегнув пуговицы, Ши Цзышу откинул воротник, обнажая белоснежное плечо и часть груди. Сквозная рана ещё не затянулась — жуткая, тёмно-красная язва выделялась на светлой коже.
Он привлёк ошеломлённого Гу Паня к себе и мягко коснулся губами его уха.
Гу Пань вздрогнул, будто его ударило током. Вне себя от нахлынувших чувств, он судорожно сжал брата в объятиях, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и зашептал в исступлении:
— Брат... Брат...
Это не морок. Это его настоящий брат.
Он действительно обнимает его! Его запах, тепло, нежность кожи — всё было настоящим, в сотни, тысячи раз прекраснее любых безумных фантазий...
Глаза Гу Паня налились кровью от возбуждения. Не понимая причин столь неожиданной ласки, он жадно поглаживал хрупкую спину Ши Цзышу, а затем, уже не в силах сдерживать страсть, осторожно, нежно припал губами к его шее.
Юноша не сопротивлялся, молча попустительствуя этой дерзости. Дыхание Гу Паня перехватило, щёки вспыхнули румянцем. Он сжал объятия ещё крепче, покрывая трепетными поцелуями гладкую кожу шеи и плеча, задерживаясь возле затягивающейся раны — там, где только что вонзился его клинок.
Какое счастье, что он не убил его! Если бы сталь пробила гортань, смог бы он сейчас сжимать в руках это живое, теплое тело? Рядом лежал бы лишь хладный труп.
Гу Пань был на вершине блаженства. Но простого касания кожи ему уже казалось мало. Больше всего на свете он жаждал поцеловать брата в губы.
Он приподнялся, глядя на лежащего под ним Ши Цзышу с нежной, пьянящей страстью.
И в то же мгновение на него будто ушат ледяной воды вылили. Стужа проникла под кожу, сковав само сердце.
В отличие от пылающего страстью Гу Паня, взгляд юноши оставался совершенно спокойным и отстранённым. Лицо его выражало полное равнодушие. Почувствовав, что младший брат смотрит на него, Ши Цзышу спокойно поправил запахнувшийся ворот и холодно спросил:
— Насладился?
— Брат... — слова застряли в горле Гу Паня. Он словно провалился в ледяную бездну.
— Раз утолил голод, то больше не смей досаждать мне.
Ши Цзышу поднялся на ноги и направился прочь.
— Ты не уйдёшь! — вскричал Гу Пань, сгребая его со спины в охапку. Он судорожно сжимал юношу в объятиях, дрожа от липкого страха.
Почему? Только что они были так близки! Почему брат снова отталкивает его?!
— Брат, умоляю, не уходи... Не бросай меня...
Гу Пань едва не плакал, сердце разрывалось от боли. Брат снова уходил от него — как в тех кошмарных видениях. Но поднять на него руку он больше не мог.
Изведав этот сладкий яд, как он мог теперь отпустить его?
— Не уйду — и что дальше? Буду ждать, пока ты меня прикончишь? — равнодушно отозвался Ши Цзышу.
— Нет, нет! — Гу Пань зажмурился, сдерживая рыдания. — Если ты хотя бы иногда будешь улыбаться мне... разве я смогу причинить тебе вред?..
— Тогда... скажи мне ещё раз, Гу Пань.
Ши Цзышу обернулся. На его лице снова расцвела чарующая, лукавая улыбка. Обняв Гу Паня за шею, он принудил его наклониться. Их тела слились, дыхание переплелось.
— Ты любишь меня? — прошептал он на ухо брату.
— Люблю... Обожаю тебя, брат...
[Динь —]
[Уровень благорасположения Гу Паня достиг максимума.]
Сработало.
Ши Цзышу, всё ещё обнимавший Гу Паня, искренне и удовлетворенно улыбнулся.
Его риск оправдал себя. В тот момент, когда Гу Пань занес над ним нож, Ши Цзышу не стал защищаться и не призвал на помощь Сильви или Цюна, позволив лезвию обрушиться на себя.
Жажда убийства у Гу Паня достигла пика, выплеснулась через край и развеялась.
А дальше всё было делом техники: потребовалась лишь небольшая провокация, чтобы разжечь страсть и вытащить наружу скрытые желания Гу Паня. Стоило шкале симпатии заполниться до предела, как тот оказался полностью в его власти.
— Мне пора.
Ши Цзышу подержал Гу Паня в объятиях ещё немного, взял свой фонарь и, отстранившись, мягко произнёс:
— Будь послушным мальчиком. Разбей свой фонарь и возвращайся.
Он развернулся и без тени сомнений шагнул в беспросветный мрак тропы. Спустя мгновение за его спиной раздался звон разлетающегося стекла.
* * *
Увидев, как Гу Пань заносит клинок над Цзышу, Тун Мяо в ужасе закричала. Но в то же мгновение трансляция переключилась, и на экране появилось холодное, утончённое лицо Фэн Иня.
— Цзышу... Что с Цзышу?!
Игроки «Чанфэн» с тревогой вглядывались в левый верхний угол экрана. Имя Цзышу не покраснело и не потемнело — значит, он был жив и невредим. Все облегчённо вздохнули.
— Ваш капитан — псих! — оправившись от испуга, Тун Мяо с гневным отвращением набросилась на близнецов. — Питать такие извращённые чувства к собственному брату, да ещё и пытаться его убить... Он вообще человек?!
— Чего на нас-то орать? Будто мы его заставляли... — пробурчали близнецы.
— Похоже, тот дух и впрямь служит Цзышу защитой? — обсуждая увиденного Жнецом Смерти призрака, сошлись во мнении соратники. Именно его вмешательство помогло Цзышу спастись в столь безнадёжной ситуации.
То, что они не знали об этом духе раньше, никого особо не удивило: у каждого опытного игрока есть пара козырей в рукаве.
Ся Бинъин некоторое время молча смотрел на список имён, а затем повернулся к Жнецу Смерти:
— Продолжай то, что хотел сказать.
— А? Ох... — Жнец Смерти на мгновение растерялся, пытаясь вспомнить разговор. Наконец до него дошло: Ся Бинъин спрашивал, похож ли человек с фотографии в телефоне на того духа.
Замявшись, он осторожно вернул гаджет владельцу и, нервно теребя пальцы, промямлил:
— Ну... Как бы сказать... Некоторое сходство есть, но это точно разные люди.
—... Разные? — тихо переспросил Ся Бинъин.
От этого шепота у Жнеца Смерти мороз по коже пробежал. Он чуть не грохнулся на колени, но упрямо стоял на своём:
— Честно-честно! Я плохо разглядел, но разница колоссальная...
Пальцы Ся Бинъина сжались на корпусе телефона так сильно, что костяшки побелели.
— Я же говорила, — качнула головой Слепая Дева. — Чем больше надежда, тем больнее разочарование.
Взгляд Ся Бинъина темнел всё больше. Но спустя мгновение он глубоко выдохнул, вернул себе привычную невозмутимость и с мягкой улыбкой сказал Жнецу Смерти:
— Спасибо. Ты отлично справился.
— Да не за что, не за что! — Жнец закивал словно китайский болванчик. Напряжение спало, и он едва не сполз на пол. — Т-тогда я пойду? Мне ещё отчитываться...
— Не спеши, у меня есть ещё вопрос, — улыбнулся Ся Бинъин.
«Да сколько можно-то?!»
Жнец Смерти едва не взвыл, но подавил этот крик души. Жить хотелось слишком сильно.
— Скажи... — продолжил Ся Бинъин. — Ты видел рядом с ним один дух или два?
Он сделал паузу:
— Это принципиально. Если два, то призрак — подконтрольная ему сущность. А если один... — голос его упал до едва различимого шепота, — то это возвращение души в чужое тело.
— Кажется... всего один? — Жнец почесал затылок. Тогда он был слишком ошеломлён и мельком бросил взгляд, так что не мог ручаться на сто процентов, но, кажется, дух действительно был в единственном числе.
— Вот как, — тихо произнёс Ся Бинъин. — Значит, воскрешение действительно возможно...
— Эх, если бы я мог глянуть ещё разок, то ответил бы точнее... — пробормотал Жнец.
Посмотрев на экран, где показывали Фэн Иня, он вдруг застыл, а в следующее мгновение из его горла вырвался дикий, исполненный ужаса вопль:
— А-а-а-а-а!!
— Что стряслось? — нахмурился Ся Бинъин.
— О-он... он... — Жнец Смерти дрожащим пальцем ткнул в изображение черноволосого юноши, заикаясь от дикого страха: — Он... он же не живой!