Яркое солнце заливало комнату светом. В доме царила безупречная чистота: на столе аккуратной стопкой лежали чистые листы бумаги для рисования, рядом высился до отказа набитый стакан с карандашами, а вокруг было разбросано разное художническое хозяйство — острый канцелярский нож, линейка с чёткой разметкой, карандаши с ровно заточенными грифелями, мягкий упругий ластик и целый набор разноцветных кистей.
Перьевая ручка, лежавшая на самом краю листа, явно повидала виды — по лакированному корпусу расплылись чёрные чернильные разводы, и с первого взгляда становилось ясно: вещь не новая. Сейчас она покоилась в бледной, ухоженной руке — та бережно её поглаживала.
Время текло медленно. Внизу экрана компьютера то и дело выскакивали сообщения, тренькая уведомлениями.
Ни Чжэн крутил в пальцах ручку, глядя в окно отсутствующим взглядом, — мысли витали где-то далеко, а на красивом лице читалась рассеянность. Он лениво закинул ногу на ногу; шлёпанцы на его нефритово-белых ступнях покачивались под столом, и от той элегантной сдержанности, что он демонстрировал на публике, не осталось и следа.
Впрочем, он давно свыкся с таким укладом. Будучи по натуре разгильдяем — пусть и штатным художником, — этот здоровый мужик считал уже пределом самопожертвования то, что не ковырялся в пятках прямо при новенькой помощнице: это была его главная уступка ради сохранения имиджа кумира.
Молоденькая помощница — в этом году она только-только окончила университет — держала в руках пакет с закусками и напитками. Она осторожно напомнила:
— Учитель, вы весь день просидели в задумчивости. Сегодня рисовать будете?
Голос её звучал крайне осторожно. Проследив за взглядом Ни Чжэна, устремлённым в окно, она увидела лишь синее небо да пару пушистых облаков — ничего примечательного. Отчего же на лице учителя застыло такое вселенское уныние?
— И ещё, брат Минь просит вас ответить на сообщения, — добавила она, взглянув на телефон.
Брат Минь был редактором Ни Чжэна, и его сообщения сводились всегда к одному: поторопить со сдачей, поторопить со сдачей и снова поторопить со сдачей. Если Ни Чжэн не отвечал, редактор принимался бомбардировать сообщениями помощников — и не унимался, пока не достанет их всех до единого.
Хотя помощница проработала рядом с Ни Чжэном всего несколько дней, интуиция подсказывала ей: сегодня учитель страницы точно не доделает.
Ни Чжэн тяжело вздохнул и взял телефон, который игнорировал уже пару дней. Как и следовало ожидать, экран был завален сообщениями с требованиями сдать работу.
— Ты тут?
— Не смей молчать! Ни Чжэн, не притворяйся мёртвым, я знаю, что ты дома!
— С твоей последней сдачи прошло уже полмесяца! В следующем номере журнала будет пустая полоса, на сайте ты тоже ничего не выложил. Ещё раз промолчишь — заявлю в полицию, что ты пропал без вести! [нож][нож][нож]
Дальше шла ещё целая куча угроз, но Ни Чжэну было лень их листать. Он сразу набрал ответ:
— В последнее время нет вдохновения. Оформи мне справку — напиши, что я плохо себя чувствую и не могу рисовать. Пропущу этот выпуск.
Брат Минь взорвался, отстукивая ответ с бешеной скоростью:
— Опять «плохо себя чувствуешь»! Образ «болезненной красавицы» ты, конечно, отрастил на славу. Знаешь ли ты, сколько фейковых аккаунтов в «Вэйбо» набрасывается на меня всякий раз, как видят твою справку? Обвиняют, что я издеваюсь над своей золотой курицей, довожу человека до болезни, — а ты у меня между тем прыгаешь как заяц, цветёшь и пахнешь, никакой хворью и не пахнет! Разве не обидно мне? Положи руку на сердце — совесть-то у тебя не болит?
Ни Чжэн бесстрастно отписал:
— Не болит.
Брат Минь продолжал бушевать:
— Плевать! В этот раз отпуск не разрешаю! Сколько сегодня нарисовал — всё присылай, сколько есть!
Ни Чжэн промолчал.
«Разве можно признаться, что весь день он проглядел на облака и не набросал даже палочного человечка?»
Никто не знал его лучше редактора. Брат Минь насторожился:
— Только не говори мне, что у тебя даже пол-листа не готово.
Ни Чжэн без малейшего стыда отправил: «Угу».
Брат Минь взвыл:
— За что мне такое наказание — вечно эти срывающие сроки авторы!
Срыв сроков — ладно, куда хуже, что некоторые вообще ничего не сдавали, а поводы для отгулов подбирали один изощрённее другого. Из стихийных бедствий в ход шли тайфун, снёсший дом, и пожар в общежитии, как назло спаливший именно рабочие листы. Из личных обстоятельств — то ЕГЭ на носу, некогда рисовать, то беременность настолько тяжёлая, что рука не поднимается, то перелом от игры в баскетбол, то срочный отъезд домой делить наследство, то командировка за материалом, то партия в маджонг не отпускает, а один вообще написал «у меня месячные» — и, чёрт возьми, если бы редактор не знал, что по ту сторону экрана сидит дядька, у которого самого давно дети есть, он бы почти поверил.
Но самым выдающимся оправданием, разумеется, оставалось: «нечаянно провалился в собственную мангу».
Тот автор рисовал гаремную мангу для мужской аудитории, и оставалось лишь гадать: провалился ли он в шкуру героя-мачо, заграбаставшего целый гарем, или же в одну из девиц, которых заграбастал этот самый мачо.
Цзи Минь мог лишь с состраданием пожелать тому счастливого пути — и чтобы не повторил судьбу брата Чэна.
Несколько лет назад, только придя в редакцию, он горел энтузиазмом и без остатка вкладывался в каждого перспективного новичка. Теперь же, постарев на пять лет и раздобрев на десяток килограммов, он превратился в безжалостного бойца, что денно и нощно воюет умом и хитростью со своими золотыми курицами.
Выпустив пар, Цзи Минь остыл и, махнув рукой, выдал последний ультиматум:
— Сегодня твой последний вольный денёк, наслаждайся напоследок. Завтра я лично приеду к тебе домой и усажу за стол. Пока не нарисуешь следующий выпуск — ни есть, ни в туалет не пущу!
Ни Чжэн промолчал.
Этот Цзи Минь как был мерзавцем, так им и остался. Ни Чжэн со скуки развалился на стуле, подбрасывая ластик вверх-вниз, а затем принялся водить карандашом по чистому листу — раздался тихий шорох. Простой набросок ожил на бумаге: фигуры и мимика персонажей постепенно обретали объём, диалоги выходили донельзя трогательными — не хватало лишь одного: души.
Как бы ни хотелось это признавать, сам Ни Чжэн понимал: похоже, он уткнулся в потолок.
Не то чтобы иссяк талант — просто сейчас он временно не мог рисовать. Ведь вся его прежняя известность строилась на том, что он ловко ловил волну рыночного спроса, а стоило рынку забурлить непредсказуемыми течениями — и человек мигом терял себя.
Сейчас он стоял именно на таком перекрёстке, затянутом воронкой сомнений, и перед ним маячил мучительный выбор: менять ли направление творчества? К своим прежним работам он относился неоднозначно — рисовать в том же духе больше не мог, а перестроиться наобум значило рискнуть всем. Смена курса — дело не одного дня и уж точно не одного взмаха кисти: если получится, он едва удержится на плаву, а если провалится — рухнет безвозвратно, да ещё разочарует поклонников, что шли за ним все эти годы.
Ему требовалось время, чтобы отстояться.
Ни Чжэн предавался пустым мыслям, подбрасывая ластик, и в голове уже зрело желание сбежать от всего разом — можно ведь просто отговориться перед братом Минем тем же самым «нечаянно провалился в другой мир». И тут ластик, подброшенный в воздух, вдруг рухнул на пол —
Перед глазами разлилась тьма. Ни Чжэн, оторопев, выпрямился.
15 июня 2020 года, семь часов вечера. В небе мерцали звёзды, и как раз в этот момент по краю небосвода прочертила след падающая звезда. Все, кто её увидел — что в городе, что в глухих горах, — невольно вскрикнули от восторга и, благоговейно сложив ладони, загадали заветное желание.
Здесь не было ни света, ни электричества, ни звука — словно наглухо закрытая тёмная каморка без единого окна. В поле зрения умещались только чёрный и белый цвета. Казалось бы, Ни Чжэну полагалось растеряться и испугаться, но эта монотонная пустота отчего-то показалась ему до странности родной — будто перед ним лежал лишь грубо заштрихованный черновой лист, ожидающий, когда он возьмётся за карандаш и всё изменит.
В глубине темноты обнаружился книжный шкаф, а на нём — несколько томиков манги с весьма откровенными обложками: хрупкий юноша в растрёпанной одежде обнимал со спины высокого статного мужчину — тот был мертвенно-бледен, страдальчески хмурил брови, а полуоткрытые губы, казалось, шептали: прости, не уходи.
Это... до боли напоминало ту стопку не самой приличной манги, что пылилась у него под кроватью. Что бы ни случилось дальше — вплоть до сцен «не для детей», — Ни Чжэн бы не удивился.
Имени автора не значилось. По укоренившейся профессиональной привычке Ни Чжэн придирчиво снял книжку с полки и раскрыл — в индустрии он был человеком известным и решил для начала окинуть работу «критическим» взглядом, вычислить, чья это рука. Прятаться под псевдонимом бесполезно: чем самобытнее стиль художника, тем легче его вычислить, даже если он рисует подобную клубничку под маской.
Но чем дальше он читал, тем сильнее холодело внутри: перед ним разворачивалась история городской любви вперемешку с физическими и душевными терзаниями, взаимным искуплением и мнимым родством — типичная манга про «псевдобратьев». Называлась она «Брат, полюби меня ещё раз», а стиль рисовки был до чёртиков знакомым.
Главный герой, Дуань Шуань, — молодой и уже прославленный киноимператор: красив, мягок нравом, идеален во всём. Одна лишь ложка дёгтя — младший брат по имени Линь Чжэн, взявший фамилию матери, который цеплялся за него, точно вампир, переродившийся в человеческом обличье.
Внешность у младшего брата была что надо, и, пользуясь тем, что он был любимым вторым ребёнком в семье, а над головой маячил брат-звезда, он творил в шоу-бизнесе всё, что заблагорассудится: беспардонно комментировал чужие скандалы, лез в центр кадра рядом с заслуженными актёрами, даже пытался «продвинуть по постели» актрис из компании брата. Натворив немало бед, он умудрился поссориться с именитым международным режиссёром и фактически подрубил под корень блистательную карьеру брата-киноимператора.
Как раз в тот момент, когда старший брат вымотался душой и телом, в компании появился молодой новичок, вставший рядом с ним.
У новичка была добрая, мягкая душа и во многом схожее с киноимператором семейное прошлое. Он сказал:
— Я с детства рос в приюте и всегда мечтал о старшем брате. Если тот разочаровывает тебя — стань моим братом ты.
Два человека со схожими судьбами постепенно потянулись друг к другу, узнавали друг друга ближе, врачевали друг другу раны.
А беспрестанно нарывающийся на неприятности злодейский братец служил катализатором их чувств — смазкой, капающей именно туда, где отношения буксовали, — и одновременно детонатором, взорвавшим отношения киноимператора с семьёй, после того как вскрылась правда о поддельном родстве. Только когда старший брат окончательно от него отказался, младший — всё это время эксплуатировавший его, выжимавший из него всё, что можно, — наконец осознал, насколько тот был важен, и понял, что на самом деле глубоко его любит. Но было уже поздно: в документах между ними давно не осталось никакой связи.
Хуже того, старший брат и тот новичок сближались всё сильнее, и в младшем закипела ревность. От бушевавшей ярости у него вдруг пошла носом кровь, голова закружилась, кровотечение не унималось — а в больнице выяснилось, что у него лейкемия. Группа крови к тому же оказалась настолько редкой, что подходящего костного мозга для пересадки просто не нашлось.
Это было равносильно смертному приговору.
Сцена на обложке как раз изображала тот момент, когда тяжелобольной брат, лёжа на больничной койке, растоптал остатки собственной гордости и попытался удержать старшего брата ценой собственного тела. Разумеется, эта попытка соблазнения провалилась. Ни Чжэн сразу пролистал к финалу: злодейского младшего брата списали со счетов, а киноимператор, освободившись от семейных оков, поднимался по карьерной лестнице всё выше — вплоть до самой вершины.
На сверкающей огнями международной церемонии награждения он с улыбкой поцеловал микрофон и с чувством произнёс, что хочет поблагодарить одного человека в своей жизни — того, кто согрел его сердце и исцелил его судьбу. Прожектор в тот же миг выхватил из толпы другую фигуру, и весь зал взорвался криками и овациями. Младший брат смотрел на это перед телевизором — лицо его было белым как мел, ни кровинки. Долгая химиотерапия не только лишила его волос, но и обезобразила: некогда ангельское лицо, которое фанаты называли поцелованным Богом, под тенью надвигающейся смерти постепенно теряло весь свой блеск.
У него не осталось даже последнего козыря, которым можно было бы удержать брата. Эта додзинси под названием «Брат, полюби меня ещё раз» переворачивала оригинальную историю Ни Чжэна с ног на голову.
Да, именно оригинальную: собственная манга Ни Чжэна тоже строилась вокруг истории «псевдобратьев», но в оригинале мнимый младший брат по имени Линь Чжэн вовсе не был таким невыносимым скандалистом и не лез силой в чужую любовь. А в этой додзинси всё было прописано настолько живо, что злодейская натура юноши буквально сочилась со страниц, — и пусть он получил по заслугам, конец у него вышел откровенно жутким.
Кто вообще разрешал так своевольно перекраивать его историю?
Ругаясь себе под нос, Ни Чжэн перевернул мангу и на задней обложке обнаружил выделенную строку:
«Поскольку автор бросил оригинал недописанным, законы мира рухнули, породив новый текст. Просим читателя обратить внимание на роль своего тёзки. Начинается обратный отсчёт до перемещения: три, два, один...»
Ни Чжэн: «...???»
Тем временем вспыльчивый редактор Цзи Минь на следующее утро ни свет ни заря нагрянул к Ни Чжэну домой — и обнаружил лишь безжизненный ластик на полу да пару шлёпанцев, давно остывших без тепла хозяйских ног.
Внимательно осмотревшись, он заметил, что цветы в горшках на балконе давно не поливали. Он невольно принялся рассуждать: будь это заранее спланированный побег, хозяин квартиры, который так дорожил своей зеленью, наверняка бы пожалел бедные растеньица и полил их напоследок.
По привычке он перерыл ящики: кошелёк на месте, телефон тоже — хозяин будто испарился прямо посреди комнаты... Всё это до жути напоминало сюжет их последней детективной манги «Полночный ужас! Загадочное исчезновение популярного мангаки из дома».
— Неужели и правда провалился в другой мир? — пробормотал Цзи Минь, хватаясь за голову. — Вот же непутёвый... Сбежать сбежал, так ещё и сцену исчезновения обставил, будто взаправду...