Когда под чутким присмотром двух подросших волчат его прошлое тело тихо дожило свой век и угасло от старости, Ни Чжэн медленно смежил веки. Он наяву почувствовал, как душа покидает бренную оболочку, после чего всякое ощущение собственного «я» полностью растворилось.
Казалось, он снова очутился в той знакомой тёмной комнатке — глухой, безопасной, окутывающей уютным теплом, похожим на младенческую дремоту в материнском чреве.
Мгновение — и реальность вернулась. Перед глазами снова простиралась привычная спальня. На настольном календаре перевернулся лишь один листок. Ни Чжэн на секунду опешил и обвёл взглядом комнату.
Он опасался, что не сможет мгновенно включиться в прежнюю жизнь, однако привычки, выработанные годами, сработали на уровне автоматизма. Он вышел на балкон снять подсохшее бельё, полил любимые цветы в горшках, отписался в рабочем чате... Завершив эту вереницу механических действий, он всё же ощутил в груди лёгкую светлую грусть. Как-никак, он прожил в том мире целую жизнь: познал старение, увядание, радости и горести семейного очага. Довелось побывать в шкуре гиперопекающего азиатского родителя, перевоспитать строптивых подростков и с гордостью выпустить их в престижные университеты. В памяти осталось немало того, что стоило хранить.
Для автора умение сопереживать своим персонажам — бесценный дар.
Чем дольше Ни Чжэн работал в индустрии маньхуа, тем сильнее угасала в нём эта способность. Его техника дошла до совершенства, но рисунки утратили душевность, превратившись в красивую, но сухую оболочку. Радости и страдания нарисованных героев его совершенно не трогали. Он мог с невозмутимым лицом отправить на убой популярного персонажа второго плана, и пока фанаты захлёбывались слезами в комментариях, а редактор рвал и метал, сам художник не испытывал абсолютно ничего. Убивая героя штрихом пера, он оставался хладнокровен.
Однако теперь Ни Чжэн чувствовал, как заскорузлая способность сопереживать постепенно возвращается к нему.
Был и ещё один повод для радости: вопреки рушащимся законам того мира, ему удалось выправить сюжетную линию. Настоящий и наследный молодые господа избавились от въевшейся в кости жестокости и эгоизма. Вместо того чтобы перегрызть друг другу глотки из-за денег и женщин, они заключили мир, стали верными соратниками и плечом к плечу выстроили грандиозную бизнес-империю. Финал получился практически таким, каким задумывался изначально.
Находясь в прекрасном расположении духа, Ни Чжэн прихватил с кровати томик маньхуа и устроился поудобнее. Под его кроватью покоилась солидная стопка весьма пикантных комиксов с изысканной рисовкой. В студенческие годы соседи по общежитию не раз допытывались, почему он не смотрит порнографию, на что Ни Чжэн с самым серьёзным видом отвечал:
— Я храню верность двумерным персонажам. Любая безумная фантазия из моей головы оживает на бумаге.
К тому же, разве сравнится живой человек по красоте с рисованным идеалом? В реальности ведь далеко не каждый обладает внешностью его младшего сокурсника.
Ни Чжэн тщательно выбрал книжку, но едва успел перевернуть первую страницу, как дневной свет погас, и весь мир в мгновение ока поглотила непроглядная тьма.
«Да ладно вам... Я же только вернулся!» — мысленно возопил Ни Чжэн.
В его руках невольно оказался отдельный том маньхуа. На сей раз — откровенный исторический роман. Ничего удивительного: в своё время художник слепо следовал трендам и рисовал всё, что было на пике популярности и приносило доход.
Обложка, по обыкновению, дышала откровенным эротизмом: полуобнажённый юноша в распахнутом нижнем одеянии покоился за изумрудным пологом из полупрозрачного флёра. Изящные брови слегка сдвинуты, в облике угадывалась смесь обиды и едва уловимой боли, а на белоснежной шее алели метки засосов, похожие на лепестки сливы. Его крепко прижимал к себе статный мужчина с благородной, отрешённой от мира аурой, чьё лицо оставалось скрыто в тени.
Сама обложка Ни Чжэна не тронула. Он бегло пролистал страницы, пытаясь отыскать своего персонажа, но безуспешно. Удивлённый, он начал просматривать томик медленнее, кадр за кадром, пока наконец не наткнулся на нужный эпизод. По мере чтения его брови всё сильнее сдвигались к переносице, а сам он погружался в мрачные раздумья.
Персонажа звали Шэн Баочжэн — единственный законный сын государственного гуна Шэна и знаменитый на всю столицу праздношатающийся сэцзы. Имея за душой наследственный титул, он целыми днями бездельничал, гонял собак и в ус не дул. Впрочем, водился за ним и неоспоримый плюс: закон он не нарушал и за пределы своего уютного мирка не вылезал, наслаждаясь беспечной жизнью дареного судьбой барчука.
Он благополучно дожил до пятнадцати лет, оставался ровно год до женитьбы, даже покрасовался в первых главах... чтобы испустить дух уже на третьей странице.
Но самое ужасное началось после его кончины. Кто-то завладел личными вещами покойного сэцзы и предъявил их императорскому двору. На основании этих «неопровержимых улик» родовой дом государственного гуна обвинили в государственной измене и сговоре с врагом. Обитель разорили дотла, а всю семью — от мала до велика, включая женщин, стариков и слуг — бросили в застенки и впоследствии обезглавили на эшафоте.
Ни Чжэн судорожно перевёл дыхание.
Пролистав томик дальше, он осознал причину гибели своего персонажа. Баочжэн оказался помехой на пути к власти для одного из августейших принцев и встал поперек дороги к светлым перспективам его амбициозной наложницы.
* * *
Когда Шэн Баочжэн открыл глаза, телесная оболочка осталась прежней, но внутри обитала уже совсем другая душа. Он беспомощно лежал на мягкой перине под роскошным балдахином, шитым золотом и шелком.
Напрягая раскалывающуюся от боли голову, юноша приподнялся на локтях. Едва он зашевелился, как подле кровати раздался исполненный радости возглас. Слуга, не сдержав эмоций, завопил на всю комнату:
— Проснулся! Маленький сэцзы очнулся! Сюда, скорее!
Не успел эхом затихнуть его крик, как в спальню дробным шагом устремилась целая вереница служанок и домочадцев. Опочивальню мгновенно окружили плотным кольцом. Старшие служанки засуетились, подавая свежесваренный отвар.
— Наконец-то мой сын пришёл в себя! — Облик государственного гуна Шэна, осунувшегося от бессонной ночи, озарился искренней отцовской улыбкой. Повернувшись к придворному эскулапу, он с тревогой в голосе попросил: — Будьте добры, господин лекарь, осмотрите его ещё раз. Не подхватил ли он опасную хворость от лихорадки?
Осмотреть больного прибыл главный врачеватель Императорской медицинской академии. Сам факт его присутствия в частном доме подчеркивал высочайший статус хозяев. Понимая неистовую отцовскую любовь государственного гуна, лекарь внимательно прижал пальцы к запястью юноши и снова скрупулезно проверил пульс:
— Биение жилочек у сэцзы ровное, худшее миновало. Осталась лишь легкая горячка. Однако организм юного господина весьма слаб, посему потребуется длительный уход и укрепляющие снадобья.
Завершив осмотр, эскулап набросал на бумаге рецепт. Государственный гун тут же приказал слугам бережно принять назначения.
— Маленький сэцзы, открывайте ротик, пора принимать снадобье... — Покачивая бедрами, к ложу подступила привлекательная служанка. Её голос звучал ласково и певуче, точно она обращалась к неразумному младенцу. Покойная супруга гуна специально приставила её к сыну с прицелом на роль будущей наложницы, поэтому среди прочей челяди она пользовалась особым доверием, и уход за больным традиционно поручали именно ей.
Но не успел сэцзы и рта разжать, как пиала с отваром перекочевала в другие руки.
Государственный гун лично забрал пиалу, аккуратно помешал снадобье ложкой, подул, сбивая пышущий жар, и поднёс к бледным губам младшего сына. Господин государственный гун, чьё слово имело вес при дворе, сам потчевал дитя лекарством — для слуг поместья подобная слепая отцовская любовь давно стала привычным делом.
Баочжэн, всё ещё пребывавший в полузабытьи, втянул носом едкий, тошнотворный запах трав. Белоснежное личико скривилось, к горлу подкатил ком. Повинуясь капризному инстинкту прежнего владельца тела, он взбунтовался:
— Отец, что за дрянь?! Убери, я не буду это пить!
— Не смей выплёвывать! Это же целебный отвар из императорских сокровищниц, мой маленький предначертанный, ни капли нельзя пролить мимо! Потерпи, проглотишь — и сразу полегчает, — приговаривал государственный гун. Пользуясь закалённой в боях хваткой военного, он одной рукой мягко, но намертво зафиксировал подбородок сына и, пока тот не успел опомниться, ловко влил ему в рот всю порцию.
От невыносимой горечи во рту Баочжэн едва не лишился чувств. На глаза навернулись слёзы. Сердце отца сжалось от жалости: он бережно подоткнул одеяло, погладил сына по плечу и долго убаюкивал капризного барчука тихими ласковыми словами.
Лишь когда домочадцы с поклонами удалились, Баочжэн приложил ладонь ко лбу. Отвар из редчайших снадобий дворцовых кладовых подействовал мгновенно — лихорадочный жар спал.
Слияние с новым телом прошло гладко. Оставшись в одиночестве, он наконец смог упорядочить мысли и взвесить сюжетные расклады.
Он поднёс к глазам собственные ладони — мягкие, белые, с нежной юношеской кожей. Это лишь укрепило его во мнении: прежний хозяин действительно был балованным барчуком, драгоценной «жемчужиной» знатного рода. На подушечках пальцев и ладонях не виднелось ни единой мозоли — ни от тяжелого труда, ни от рукояти меча или кисти. С самого рождения за ним ходили няньки, спасая от любых усилий, отчего юнец вырос круглым невеждой, не способным ни к наукам, ни к воинскому искусству.
На занятиях в академии он откровенно бирючил, доводя наставников до белого каления. Однако, как бы высоко почтенные учители ни заносили бамбуковые линейки для наказания, опустить их на плечи наследника они так и не решались. Бывший Баочжэн прожил беспечную жизнь, купаясь в безграничной отцовской любви, и единственной его бедой стало недавнее происшествие, когда побочный брат толкнул его в пруд, едва не отправив на дно.
Но происходило что-то странное. То ли из-за перенесённого недуга, то ли по воле высших сил, стоило Баочжэну всмотреться в узоры на собственных ладонях, как перед взором проступали мистические откровения...
Линии сулили обладателю этих рук небывалое благополучие. Пусть наука ему не далась, а государственная служба не светила, он должен был благополучно унаследовать отцовский титул и необъятное богатство. Там, где другие терпят крах, его ожидает непременный успех; любое начинание встретит поддержку верных друзей и соратников; его ждёт гармоничный брак с человеком благородной души и безупречных достоинств... Судьба отмерила ему наивысшую степень земного счастья.
С таким предначертанием человек не мог сгинуть в юных летах, как описывалось в оригинале. Какова же истинная причина столь ранней гибели? Если кто-то из кожи вон лез, чтобы сжить мальчишку со света, на то обязаны быть веские основания. Едва переступив порог этого мира, Ни Чжэн вознамерился распутать клубок интриг.
И соображения не заставили себя ждать.
Во-первых, снадобья. Редчайшие компоненты доставлены из закрытых императорских сокровищниц — привилегия, доступная лишь особам царствующего дома. Во-вторых, убранство спальни: нарядная роскошь, драгоценная парча, шедевральный свиток с пейзажем на стене, резная ширма у ложа и подушка из цельного нефрита. Всё это — высочайшие пожалования, наглядно демонстрирующие беспрецедентную милость государя к юному сэцзы.
Но почему безобидный праздный барчук, не претендующий на чины и государственные посты, вызвал столь лютую, смертоносную ненависть? Это же лишено всякой логики!
Баочжэн поднялся и подошёл к бронзовому зеркалу. Вглядевшись в отражение, он наконец осознал истину.
Из туманной глади на него смотрел четырнадцатилетний подросток с точёными, словно высеченными из нефрита чертами. По-детски пухлые щёчки и легкая бледность придавали ему невероятно очаровательный, вызывающий симпатию вид. Но физиогномика открывала другое — страшное и великое.
Черты лица пророчили колоссальное, невиданное могущество, заслуженное добрыми делами прошлых воплощений. Не будучи рождённым принцем крови, он обладал судьбой властелина, которому предначертано взойти на императорский престол.
Невероятный, жуткий в своей величии удел! Если кто-то из знатоков сокровенных искусств разгадал этот тайный знак...
Тайна нелепой гибели прежнего владельца тела раскрылась сама собой. Юноша оказался втянут в кровавую грызню за престол и превратился в разменную монету.
Баочжэн прижал ладонь к затрепетавшему сердцу, печально вздохнув. Единственным его желанием было вести беспечную жизнь богатого празднолюбца! Зачем ему императорский трон? Нужно срочно придумать, как устраниться от династических распрей, уцелеть самому и уберечь родную обитель от плахи.
Из раздумий его вывел шум, донесшийся со двора.
Накинув халат, Баочжэн переступил порог и увидел застывшего на коленях юношу. Это был Шэн Баои — побочный сын наложницы, который и толкнул его в воду. Заметив законного наследника, тот дрожащим голосом выдавил:
— Брат...
На лбу Баои темнел сплошной наливной синяк. Не успел Баочжэн и словом обмолвиться, как тот принялся остервенело биться головой о камни, отсчитав добрый десяток поклонов. Подле него высились двое дюжих слуг с толстыми деревянными палками, с оттяжкой наносивших удар за ударом. Глухой стук дерева о тело под тонкой тканью рубахи отзывался тоскливым эхом.
Баочжэн нахмурился и двинулся вперёд, перекрывая дорогу палачам:
— Перестаньте! Что здесь происходит?!
Слуги, впрочем, не решились ослушаться прямого приказа:
— Господин сэцзы, таково волеизъявление государственного гуна. Молодому господину Баои велено молить вас о прощении на коленях. Побочный сын дерзнул поднять руку на законного наследника — сие есть тягчайшее преступление, попрание субординации и предательство братских уз! Как окончим порку, господин приказал сослать молодого господина Баои в дальнюю деревню на покаяние...
— Ничего страшного, братец... — Баои выдавил из себя блеклую, измученную улыбку.
Он действительно по оплошности оступился и столкнул сэцзы в воду. По законам и устоям империи столь дерзкий проступок грозил лишением права сдавать государственные экзамены и навечно перечёркивал карьеру чиновника. В тот миг он оцепенел от ужаса, а вслед за тем обрушился шквал родительского гнева. Ночи в холодном храме предков и голодовка были лишь прелюдией — тяжелые удары палок сначала причиняли дикую боль, но постепенно тело просто онемело. Однако куда страшнее плотских мук терзала душу смертельная тревога: навлечь на себя гнев мстительного законного брата означало обречь себя и свою мать-наложницу на адские издевательства.
— Хватит бить! Братец сделал это не нарочно! — решительно прервал их Баочжэн.
Его всё ещё штормило от слабости, но под испуганные вскрики служанок он сорвал с плеч драгоценную шубу из горностая и сжал в объятиях замерзшего, избитого юношу.
Роскошное одеяние, стоившее целое состояние, укрыло обоих. Неслыханное дело: избалованный высокородный наследник собственным телом заслонил побочного брата! Баои застыл, поражённый до глубины души, забыв, как дышать.
Так они и стояли — два болезненных юнца, крепко прижавшись друг к другу.
Баочжэн помнил сюжет и знал: Баои — всего лишь козёл отпущения.
Настоящий злой гений скрывался в поместье Седьмого принца. Наложница принца, Шэн Баоцинь, происходила из побочной ветви рода Шэн. Выросшая в гуновом доме, она питала к родным лишь холодное презрение. Причиной тому было невероятное преимущество: Баоцинь переродилась, вернувшись из будущего, да ещё и завладела волшебным духовным источником.
Вода из того источника обладала чудодейственной силой: исцеляла любые недуги, придавала изысканный вкус простейшей еде, а женщинам даровала неземную красоту и вечную молодость.
* * *
Резиденция Седьмого принца
Изящная женщина перед зеркалом неторопливо расчёсывала шёлковые пряди. Услышав от доверенной служанки, что маленький сэцзы благополучно очухался, она досадно вздохнула и слегка нахмурилась.
Досадно, что пруд оказался слишком мелким, чтобы утянуть мальчишку на дно. А негодование вызывал тот факт, что Баои — будущий блестящий ученый и первый министр при новом государе — после расправы над любимым сыночком господина государственного гуна так и не был сослан в глушь. Её хитрый замысел потерпел крах.
«Впрочем, не беда, — успокоила себя Баоцинь. — В моих руках знание будущего. На сей раз я удержу любовь Седьмого принца, смещу с пути всех его врагов и возведу супруга на престол. А затем избавлюсь от законной жены и займу место императрицы. Никому не сокрушить моё величие!»