Покои Сына Неба
Луна поднялась над кронами деревьев; ночная прохлада лилась подобно прозрачной воде. В тишине покоев бесшумно теплился тусклый огарковый свет свечей. Их дрожащие тени взбирались на резные своды высокого потолка, корчились под самой крышей, вырисовывая хищные очертания демонов и свирепых тигров. В углах чертогов едва уловимо курился благовонный дым: струился тонкий, освежающий аромат амбры. За пологом из ярко-жёлтого шелка погрузился в сон венценосный владыка. Прислуга, почитая покой своего господина, трепетно удалилась, и теперь слуги безмолвно несли стражу снаружи, не смея издавать ни звука.
Но вдруг под небесным сводом грохнул оглушительный раскат. Загрохотал, зашумел проливной дождь. И понукаемая этой бурей душа спящего правителя неожиданно исторглась из бренного тела. Вновь, без всякой на то причины, властелин обрел свой изначальный облик и очутился в глухой, дикой глуши.
Без питательных вод духовного источника, чем дальше он находился от своей обители, тем стремительнее угасала его духовная сила. За пределами укрытия бесновался ливень. Забившись в темный, холодный зев пещеры, зверь пролежал там в забытьи до самого утра, пока снаружи не раздался шорох — чьи-то тяжелые шаги давили сухие ветки и прелую листву.
— Нашел! Чистокровный белый лис, шкура белее свежего снега!
— Сдерем с него шкуру — выручим целое состояние!
Ликующий, жадный шепот охотников донесся до слуха звера, и взгляд его постепенно изменился, наливаясь ледяной угрозой.
* * *
На следующее утро гроза утихла. Небо прояснилось, а умытый дождем воздух напитался свежестью — самое время для загородной прогулки и загонной охоты. Все знатные молодые люди столицы — от маленького хоу Вэй Цзыяня до молодого сэцзы Шэн Баочжэна — собрались вместе. Восседая на лихих конях, с луками за плечами, золотая молодежь увлеченно переговаривалась, привлекая кокетливые взоры юных девиц вдоль дороги.
— А этого-то чёрт принес? Чего Цинь Сяо здесь забыл? — процедил сквозь зубы Вэй Цзыянь, подавляя глухой ропот досады.
— Я его позвал, а он взял и согласился, — неловко пробормотал маленький ван Вэй.
В столице образовались два лагеря: заносчивые бездельники-праздношататели и правильные, безупречные отпрыски благородных семей. Обе компании органически не переваривали друг друга. А вот молодой ван застрял ровно посередине — и вечно оказывался виноватым без вины.
Ведь еще вчера эти гуляки вовсю бахвалились, будто бьют без промаха со ста шагов, и клялись вернуться с богатой добычей — навешать на сёдла диких гусей, зайцев да оленей. А теперь, когда рядом появился настоящий меткий стрелок, от их бахвальства не останется и следа — только позор на всю улицу.
«Эх...» — тяжело вздохнул Шэн Баочжэн.
На занятиях по боевым искусствам в Академии прошлый владелец этого тела промышлял исключительно прогулами: конная езда и стрельба из лука прошли мимо него. В итоге сейчас юноша восседал на кроткой, смирной кобылке, сжимал в руках роскошный, но абсолютно бесполезный золоченый лук и, вспоминая свои вчерашние хвастливые речи, понимал, что застрял в весьма дурацком положении.
Впрочем, виду он не подал. Пустить пыль в глаза — дело нехитрое! Махнув изящной ручкой, Баочжэн подозвал своего телохранителя, обладателя выдающихся боевых навыков, и наклонился к самому его уху, зашептав указания.
Суть плана сводилась к простому: как только покажется добыча, подстегиваемые азартом и тщеславием кавалеры ринутся в погоню. В этой суматохе телохранителю надлежало под шумок оглушить какого-нибудь зайца, вонзить в него золоченую стрелу Баочжэна, пока сам сэцзы будет благородно натягивать тетиву, делая вид, будто поразил зверя личным метким выстрелом.
Проще говоря, откровенное жульничество.
Этот стражник в свое время прошел сквозь огонь и воду, сражаясь плечом к плечу с государственным гуном Шэном. Настоящий бывалый воин, закаленный в кровавых бойнях, теперь был вынужден прикрывать детские проделки избалованного барчука — досадный поворот судьбы.
К счастью, ему уже не привыкать: выручать юного господина приходилось не единожды.
Выслушав наставления, суровый воин даже бровью не повел. Он лишь молча приложил кулак к ладони, выудил из колчана Баочжэна несколько сверкающих золотом стрел и бесшумно растворился в листве деревьев, подобно тени.
Его уход остался незамеченным для остальных, но Цинь Сяо, восседавший на белоснежном коне под серебряным седлом, мгновенно уловил, как изменилось движение воздуха.
Однако вскорости из чащи раздался таинственный шорох — то ли ветви стегал порывистый ветер, то ли пробирался мелкий зверь.
— Там кто-то есть! — крикнул один из юношей, указывая плетью в густые заросли.
Внимание охотников тут же переключилось, и кавалькада во весь опор устремилась следом.
Шэн Баочжэн не торопясь натянул поводья и, сжимая в руке маленький золотой лук, плелся в самом хвосте.
Главное — не победа, главное — участие.
— Это же редчайший белый лис! — вглядевшись в чащу, радостно воскликнул кто-то из всадников. — Ну и шустрый, гад!
— Замечательно! Мне как раз не хватало теплого горжета на зиму. Этот лис будет моим, и не смейте переходить мне дорогу!
— Ли Чансян, эка у тебя рот разверзся! С какой стати отдавать его тебе? — возмутился один из сторонников Цинь Сяо, смерив того презрительным взглядом. — Маленький генерал Цинь еще даже лук не натянул! Если кишка тонка соперничать — сиди и молчи в тряпочку!
Цинь Сяо и впрямь достал из-за спины готовую стрелу. От всей его фигуры веяло такой властной ледяной решимостью, будто зверь уже принадлежал ему по праву. Наведя прицел, генерал спустил тетиву.
Шэн Баочжэн тоже для вида натянул свой лук и выпустил стрелу вслед. Оба оперения с легким свистом скрылись в густой зелени. Маленький ван Вэй подал знак кивком, и слуги тут же бросились прочесывать кусты.
Вскоре один из слуг выкликнул:
— Поздравляем сэцзы Шэна с богатой добычей!
Челядин приблизился, бережно держа в руках едва живого белого лиса. Белоснежная шерсть зверька была перемазана в грязи, сам он обессиленно застыл, но вонзившаяся в него золоченая стрела не оставляла сомнений: добыча принадлежала Баочжэну.
Толпа ахнула. Молодые люди принялись наперебой выражать восхищение и зависть:
— А сэцзы Шэн хорош! Не только в книжном деле преуспел, но и на охоте мастерство кажет!
Цинь Сяо насупился так, будто между бровей у него застряла муха. Не веря в собственный промах, он упрямо направил коня в чащу. Жеребец под ним беспокойно перебирал копытами по размокшей земле, отражая сдерживаемую ярость своего хозяина.
Даже сам Шэн Баочжэн опешил от такого поворота. Смущенный, он бросил невольный взгляд на ветви деревьев, но скрывавшийся там стражник лишь качнул головой. Это значило: воин тут ни при чем, юному господину попросту улыбнулась дикая, небывалая удача.
Глаза юноши тут же радостно засияли, изогнувшись полумесяцами:
— Ой, какой миленький! Скорее несите его сюда, дайте взглянуть! Ой-ой, у него же рана кровоточит...
— Баочжэн, да не трогай ты его! — стал отговаривать Вэй Цзыянь. — Лис же весь в грязи. Если так хочется потискать — пусть слуги сначала отмоют его!
— Пустяки, я не брезгливый, — отмахнулся Баочжэн.
Он осторожно забрал из рук слуги худого зверька. Разглядывая чистейшую белизну его меха, сэцзы ощутил, как сердце наполняется нежностью.
А лис, изнуренный ночным бегством, потерял слишком много крови, и сил у него почти не осталось. Увернувшись от первой, смертоносной стрелы, он истощил последние ресурсы. Появившаяся следом золотая стрела летела плавно и безмятежно, но именно она стала той самой последней соломинкой, переломившей хребет хрупкому зверю. Увернуться он уже не сумел.
Теряя сознание, зверь почувствовал, как его бережно подхватили теплые, ласковые руки.
Проваливаясь в небытие, он успел разглядеть прелестное, невероятно миловидное личико юноши: обаятельные черты, а на щеках при улыбке проглядывали живые, задорные ямочки. Изображение этого самого юноши он еще вчера рассматривал на скрученном свитке.
Маленький лис медленно смежил веки.
Окрыленный такой удачей, Баочжэн сиял от счастья. Вежливо сложив руки перед грудью, он произнес:
— То, что мне удалось подстрелить белого лиса — чистая случайность! Благодарю всех соучеников за уступку!
Цинь Сяо одарил его холодным, задетым за живое взглядом. Он уже успел осмотреть место выстрела: в лиса действительно угодила эта вялая, немощная стрела Баочжэна. А вот его собственный выстрел, исполненный сокрушительной мощи, отклонился на какую-то малую долю цуня и намертво вошел в ствол дерева.
Для Цинь Сяо подобный промах был непростительным позором.
Заметив его удрученность, Баочжэн живо добавил:
— Маленькому генералу Циню не стоит принимать это близко к сердцу! В меткости и сокрушительной силе мне с вами не сравниться. Господа, только взгляните на эту стрелу: древко вошло в ствол на три дюйма, снаружи осталось лишь оперение! Не напоминает ли вам это древние сказания? В старину великий Ли Гуан разил стрелами камни, да так, что наконечники вязли в граните. А ныне молодой генерал Цинь демонстрирует чудо, вбивая стрелу в дерево по самое оперение! Ваша отвага и сила ничуть не уступают доблести древних героев!
Молодые люди гурьбой подскочили к дереву и обомлели: всё так и было!
Стрела Цинь Сяо ушла глубоко в древесину; наружу торчало только изящное оперение. Кто-то попытался вытащить ее, но, даже тужась изо всех сил, не смог сдвинуть сосновое древо ни на волос. Это наглядно демонстрировало, с какой нечеловеческой мощью был спущен лук. Попади такой выстрел не в ствол, а в человека — прошил бы насквозь без труда!
Собрание мгновенно зашумело от искреннего почтения.
Пусть генерал промахнулся по зверю, но сполна доказал свою невиданную силу!
Похвалы Баочжэна заставили отпрысков знатных родов гордо выпрямить спины. А вот столичные гуляки невольно вжали головы в плечи: кто бы мог подумать, что этот шестнадцатилетний юнец обладает столь жутким могуществом! Связываться с этим лютым демоном отныне никому не хотелось — а ну как разгневается да пустит стрелу прямо в лоб?
Вопьется в череп — и расколет, точно спелый арбуз!
И лишь сам Цинь Сяо прекрасно знал правду.
Знаменитый выстрел Ли Гуана, пробивший камень, был лишь редчайшим всплеском скрытых сил человеческого тела — чудом, случившимся единичный раз. Сколько потом великий полководец ни пытался повторить свой подвиг, всё было тщетно.
Так было с Ли Гуаном. Так вышло и с ним самим.
Однако, слыша, как искренне и пылко юный сэцзы рассыпается в похвалах, генерал почувствовал, как суровый лед на его лице начинает таять. В конце концов, от столь откровенных и восторженных дифирамбов на его щеках проступил легкий, смущенный румянец.