Шэн Баочжэн взошёл на престол.
В пышном золотом венце и драгоценных шёлковых одеяниях он принял участие в торжественном ритуале восшествия на царство, подготовленном Ведомством ритуалов. На вершине дворцовых стен, сжимая оружие, застыли воины. Они несли службу с непреклонной строгостью, не допуская ни единой оплошности в день, которому предначертано войти в летописи.
Молодой государь взирал с высоты на свои владения. У подножия крепости простирался бескрайний людской океан. Жители столицы заполняли всё обозримое пространство, и каждый человек в этой толпе казался сверху не больше просяного зёрнышка. Завораживающее, величественное зрелище.
За спиной повелителя сгрудились сановники и военачальники. Никто из них не мог затмить правителя — да и не дерзнул бы. Когда над площадью взмыл оглушительный, подобный морскому прибою клик, молодой император поднял руку. Тронутый до глубины души, он махнул подданным и звонко крикнул:
— Здравствуйте, люди!
— Мать моя рожаница… Это что же, Его Величество лично с нами поздоровался? — зашептались внизу ошеломлённые горожане.
Над стеной же мгновенно воцарилась паника: у чиновников от такой простоты лица буквально позеленели. Почитая дружелюбие монарха за небывалую дерзость, они дружно бросились удерживать государя, порывавшегося сказать ещё пару слов:
— Ваше Величество! Вы теперь владыка империи, а не юный наследник! Где же монаршее величие?! Даже проявляя любовь к народу, надлежит держать себя со всей строгостью и достоинством!
Под настойчивые уговоры и полупочтительные подталкивания придворных Шэн Баочжэну, намеревавшемуся толкнуть экспромтом пламенную речь, пришлось оставить эту затею.
Так завершилась торжественная часть, и настал черёд раздачи наград и титулов. Новый император проявлял щедрость без скупости: усопшему государственному гуну Шэн было посмертно даровано звание великого князя, дочери из его дома получили титулы княжон, а их супруги стали зятьями императорского рода. Побочному сыну, Шэн Баои, позволили унаследовать титул государственного гуна без понижения в ранге и направили на службу в Академию Ханьлинь, чем фактически открыли ему путь в Совет министров — в будущем его ждал стремительный взлёт. Все, кто прежде сдвинулся с юным государем в Академии Белого Облака, также получили должности и назначения, отныне связывая свою судьбу со службой новому монарху.
Из всего семейства мимо чаши с милостями пролетела лишь Шэн Баоцинь, много лет назад выданная за Седьмого принца.
Наглядная иллюстрация присказки: «Поднялся один — вознеслись и близкие». Продавшаяся когда-то Седьмому принцу Шэн Баоцинь, ютившаяся в его поместье на грани безумия, при известии об этом внезапно очнулась. Её охватило горькое, выжигающее душу раскаяние.
Зачем, ну зачем она раньше времени раскрыла тайну происхождения Шэн Баочжэна?! Из-за её глупости тот занял трон на три года раньше, чем в её прошлой жизни! Седьмой принц остался жив и даже получил пустой титул великого князя, но превратился в некое подобие евнуха — ни мужчина, ни женщина. Каждый день он ловил на себе полные отвращения и глумливого любопытства взгляды. Такая жизнь была горше смерти.
Как же она жалела о своей прежней слепой одержимости местом драгоценной императорской наложницы! В той жизни мечта казалась такой близкой, что в новой она, ослеплённая знанием будущего, решила: стоит ей помочь Седьмому принцу, и тот непременно победит. В итоге она лишь повторила старые ошибки. На престол взошёл тот, кому и предначертано было властвовать, а проигравшие снова оказались на дне. Более того, из-за её нелепых интриг муж пострадал куда сильнее, чем в прошлом. Перерождение не принесло ей ни преимуществ, ни счастья.
А ведь она приходилась Шэн Баочжэну старшей сестрой от наложницы! Пусть между ними не было теплоты, но прочие сестры, ведя себя тихо и благоразумно, без труда получили титулы княжон. Будь она умнее, сейчас наслаждалась бы почётом и роскошью. А случись ей стать родной сестрой нового государя — чего бы она не смогла добиться?!
— Я княжна! Я тоже княжна! — перестала она твердить про утраченный волшебный источник, теперь настойчиво повторяя новое. — В империи Дафэн нет принцесс, а значит, княжны равны принцессам! Я старшая сестра государя, я должна быть старшей княжной!
Увидев Седьмого принца, она больше не склонялась в покорном поклоне, а лишь упирала руки в бока и визжала:
— Я княжна! Я требую развода! Я прогоняю тебя!
— Пошла прочь, — с глубоким омерзением выплюнул Седьмой принц.
Он и сам проклинал тот день, когда позарился на влияние дома государственного гуна и взял эту сумасшедшую в наложницы. Более того, он смутно догадывался, что его нынешнее убогое уродство как-то связано с ней, хоть и не имел прямых доказательств. Стоило ему вспомнить, как за глаза его зовут кастратом из-за гладкой кожи и женственной мягкости черт, как руки сами чесались задушить эту дрянь.
Однако теперь, когда Шэн Баочжэн воссел на драконий престол, расправиться с ней открыто он не смел. Приходилось и дальше терпеть взаимную ненависть под одной крышей. Когда Баоцинь потребовала развода, он готов был благословить этот день, но их скандальный разрыв с взаимными проклятиями и бранью зашёл слишком далеко. В итоге развестись им так и не позволили — до конца своих дней они были обречены отравлять друг другу существование.
* * *
За три года правления новый император делом доказал, что действительно прост и близок к народу.
Цензор Цинь из Палаты государственного надзора славился прямотой и непреклонностью. Он считал своим долгом ежедневно донимать юного монарха упрёками, разбирая его поступки и слова до мельчайших косточек. Любимой поговоркой цензора было: «Смотрясь в человека, как в зеркало, познаёшь свои успехи и промахи». Он возомнил себя наставником, обязанным вести государя прямым путём и не дать ему пасть в пучину самодурства.
Будь на месте Шэн Баочжэна любой другой правитель, подобная ежедневная зудёжка быстро закончилась бы для дерзкого чиновника плахой. Но молодой император отличался отменным терпением. Он не устраивал казней и не истреблял семьи неугодных, а на любые наставления отвечал с мягким, неуловимым изящем.
К примеру, когда господин Цинь в очередной раз принимался стенать, что императору пора наполнить гарем новыми красавицами, Шэн Баочжэн лишь вздыхал:
— К чему эти разговоры о новых и старых? Как печально! Если я стану «радоваться новым улыбкам, не замечая слёз прежних», не сочтут ли меня черствым? Вот если я смещу вас, господин Цинь, и назначу на ваше место юного преемника, сладко ли будет вашему старому сердцу?
—… — Цензор Цинь от подобных софизмов, когда его собственную должность приравнивали к наложницам, моментально менялся в лице, заливаясь краской всех оттенков пурпура.
— Но ведь ваш избранник — мужчина! — не отступал въедливый чиновник. — Он старше Вашего Величества, к тому же от него не ждать наследников!
Император сокрушённо качал головой:
— Мне с юности любезны мужи. Что же до возраста… если чувства искренни, к чему считать года? А о продолжении рода не печальтесь. Когда придет срок, я выберу в Императорском клановом суде самого способного и добродетельного юношу из нашей родни, дабы воспитать из него достойного преемника и укрепить державу.
Родись у него собственный сын, пришлось бы терпеть его, будь он хоть законченным дураком. А выбирая из родичей, можно, точно на мясном рынке, высмотреть самого лучшего. К тому же великие князья будут только рады такой возможности.
После таких доводов цензору Циню оставалось лишь скрежетать зубами да отступать, мысленно проклиная «пагубного красавца», разрушившего устои, и откладывая бой до следующего раза.
Другой давно потерял бы терпение от такой назойливости, но молодой государь умел ценить людей. Он направил этот въедливый ум в нужное русло: повелел Палате цензоров следить не столько за императором, сколько за чиновным людом, дабы укрощать заносчивость и пресекать злоупотребления.
«Я хотя бы предан своему избраннику. А вот такой-то чиновник взял в дом молодую содержанку ровесницу собственной дочери и гнобит законную жену — не пора ли вам призвать его к порядку? А у такого-то расходы вдвое превышают жалование — не проверить ли его на предмет взяток? Я занимаюсь торговлей ради пополнения казны, а не ради наживы, а вот тот господин за спиной у власти перекупает зерно, соревнуясь в жадности с простым людом — почему бы вам не подать на него прошение?»
За короткий срок нравы при дворе заметно очистились. Всякий чиновник теперь сидел тихо и ведал свой манёвр, пусть в душе каждый из них готов был испепелить цензора Циня взглядом. Но пока тот пользовался безграничным доверием государя, оставалось лишь покориться.
Новый император неустанно трудился: реформировал систему государственных экзаменов, внедрял усовершенствованные сохи и сеялки, повелел строить каналы и дамбы, а также расширил морскую торговлю, запущенную ещё при прежнем правителе. Каждое его начинание приносило пользу народу и укрепляло державу. Наступил мир, голод и холод отступили, а мудрость и добродетель монарха стали очевидны каждому.
* * *
В этот день после утренней аудиенции молодой государь удалился в свой малый кабинет, чтобы разобрать правительственные бумаги.
Он никогда не таился от своего возлюбленного. Иногда, силясь одолеть гору челобитных, Баочжэн засыпал прямо за столом, тихо посапывая и поворачиваясь со свежим, румяным от сна лицом.
Тогда Инь Фэнъюань без лишних слов забирал свитки себе.
Чтобы не тратить драгоценное ночное время, предназначенное для отдыха, бессмертному монарху приходилось брать труды на себя. В глубине души он подозревал, что смышленый парень давно обо всём догадался. Иначе к чему тот вдруг спросил бы тогда: «Почему проверка кровного родства сработала?» — а потом сам себе ответил: «Ты ведь бессмертный дух, тебе не страшны людские недуги. Как хорошо… Мне не придётся проливать о тебе слёзы».
Вспомнив эти слова, звучавшие почти как признание в любви, холодный и сдержанный бессмертный чуть изогнул губы в редкой улыбке и принялся за работу.
Он правил империей долгие века, и государственные дела не представляли для него ни малейшего труда. К тому же юный император, стремившийся облегчить себе жизнь и повысить точность работы, ввёл новую систему: доклады помечались цветными лентами. Военные тайны и важнейшие дела обозначались чёрным, срочные бумаги — красным (их доставляли государю незамедлительно). Обычные же отчёты и приветственные грамоты, не требовавшие спешки, помечались иными цветами — их разбирал Совет министров, отправляя наверх лишь то, в чём сомневался.
Более того, каждый чиновник, просмотревший документ, обязан был поставить имя и личную печать. Это вводило личную ответственность: даже уйдя в отставку, чиновник отвечал за допущенные ошибки. Посему никто не смел халатно относиться к обязанностям.
Замысел сработал блестяще: объём работы сократился, а старые лисы из Совета больше не смели дурачить юного государя.
Пока Баочжэн спал, Инь Фэнъюань, умело подделывая его почерк, разбирал несложные бумаги и набрасывал резолюции. Придворные потом с трепетом рассматривали эти надписи: иногда они звучат мягко и снисходительно, а иногда разят суровостью и непреклонным гневом, до боли напоминая слог прежнего императора.
Проспившись с часок, Шэн Баочжэн поджал ноги и потянулся. Его тёмные глаза лучились радостью — похоже, ему снился добрый сон.
Увидев, что стопка бумаг на столе аккуратно разобрана, он поднялся, подсел ближе и принялся безмятежно разглядывать Инь Фэнъюаня. На его лице расплылась широкая, озорная улыбка, а сам он весь словно светился лаской.
Инь Фэнъюань слегка качнул головой:
— Чего ты на меня так смотришь?
Прежде он и помыслить не мог, что, выбрав преемника, всё равно останется прикованным к правительственной упряжке.
— Смотрю, какой ты у меня умный да красивый, — Баочжэн подался вперёд, огляделся по сторонам — статус всё же требовал соблюдать приличия, — и, убедившись, что слуги застыли с ничком опущенными глазами, подался вперёд и звонко чмокнул его в щеку.
Поцелуй получился лёгким и невесомым, точно прикосновение птичьего пера.
В нём не было низменной страсти — лишь чистая, ничем не замутнённая нежность.
Ресницы Инь Фэнъюаня дрогнули. Он спокойно принял дань и обнял юношу. За тысячи лет это сердце отозвалось лишь на одного человека. И если этому смертному суждено угаснуть от старости, он станет искать его душу из воплощения в воплощение, из века в век.
Сказания о белом лисе, платящем за доброту, живут не только на страницах старых книг.
Со времён правления императора Хуэя в империи Дафэн белые лисы, встречавшиеся в заснеженных горах и диких лесах, стали почитаться как священное знамение. Народ верил: появление такого зверя предвещает приход мудрого и добродетельного правителя, способного спасти державу от упадка.
И постепенно эта вера превратилась в прекрасную легенду, передаваемую из уст в уста.