С наступлением октябрьских холодов жизнь в поместье государственного гуна текла тихо и безмятежно. Увлечение цзюцзюй и торговлей пособиями к кэцзюй, устроенное Шэн Баочжэном, ещё не улеглось. Его доброе имя вернулось, а вместе с тем смылось и позорное пятно с самой усадьбы — скандал с молодой барышней, что сошлась с принцем без сватовства.
Пользуясь случаем, из поместья выдали замуж сразу нескольких дочерей от наложниц. Хотя они и не были урождёнными дочерьми законной супруги, благодаря хлопотам самого государственного гуна каждую пристроили с великим почётом. Вся усадьба оделась в праздничный красный шёлк. Снаряжать приданое Баочжэну не пришлось: от него, как от брата невест, требовалось лишь встретить свадебный кортеж, по обычаю вынести сестёр на спине и усадить в паланкины.
Для растроганных до слёз невест и ошеломлённых такой честью семейств женихов одно лишь присутствие молодого сэцзы становилось неоценимой милостью.
Выдать за месяц трёх или четырёх сестёр — и имя Шэн Баочжэна снова было у всех на устах в столице. Многие допытывались, не обручены ли молодые господа поместья. Когда расспросы стали совсем назойливыми, Баочжэн сперва отмалчивался, а потом и вовсе отмахивался:
— Вот найдётся у вас в роду красивый брат или дядька — тогда и приходите!
На него тут же с бранью обрушилась толпа, кляня нахала и бесстыдника, хотя все, конечно, приняли его слова за обычную шутку.
Осенняя пора и без того навевает тоску, а тут ещё и разлука — печаль удвоилась. Шэн Баои, человек мягкий и чувствительный, искренне горевал об уходе сестёр. Баочжэн попытался успокоить его:
— С давних пор повелось: дождю лить, а девке замуж выходить — тут ничего не поделаешь. К тому же сестрицы остаются здесь, в столице, а не отправляются на край света. Пройдёт пара дней, нанесут визит родителям — сам увидишь, как им живётся. Там и поймём, радоваться за них или печалиться. Всё-таки они дочери государственного гуна, никто не посмеет их обидеть.
Глаза Баои просветлели, он улыбнулся:
— И то правда.
С этими словами он снова углубился в свитки для подготовки к кэцзюй. До весенних экзаменов, проходивших раз в три года, оставалось всего несколько месяцев, и расслабляться было нельзя.
Чутьё у государственного гуна Шэна было отменным: семьи его зятьёв, может, и не блистали знатностью, но зажиточность и покой дочерям обеспечивали. Если только Баочжэну не мерещилось лишнее, каждый из новых родственников имел тесные связи с чиновничеством. Чины у них были невысокие, зато реальной власти хватало — дело обычное, когда чиновник седьмого ранга заправляет делами четвёртого. Проще говоря, у Баочжэна появилась целая плеяда неброских, но влиятельных шуринов, заправлявших инспекцией, судом и военным ведомством.
Вот только для Шэн Баоцинь всё складывалось куда печальнее. Чем больше дочерей покидало родительский дом, тем меньше ценилось замужество каждой в отдельности. Когда замуж выходила одна лишь Баоцинь, все видели в этом политический союз усадьбы с Седьмым принцем.
Теперь же подобные разговоры утихли. О ней и думать забыли — кому есть дело до наложницы принца, посаженного под домашний арест?
На днях она прижилась наведаться в родные стены, рассчитывая умолить государственного гуна замолвить перед Его Величеством слово и сократить срок заточения Седьмого принца, однако наткнулась на запертые двери.
Дни текли ровно и безмятежно, но со временем Баочжэн начал замечать нечто странное.
Утром одна из служанок подарила ему расшитый мешочек. На нём не было ни сокровенных уточек-мандаринок, ни благопожелательных лотосов на одном стебле — самый обычный узор, да и вышивка довольно простая, поэтому Баочжэн спокойно принял подарок.
Для молодого господина получать такие мелочи от прислуги было делом обыденным.
А уже к вечеру кошелёк сгинул. Сколько он ни перерывал сундуки да ящики, вещицы и след простыл. И ладно бы единичный случай, но подарки исчезали не впервые, и Баочжэн всерьёз задумался.
В памяти всплыли слова Вэй Цзыяня: «Волос соврать не даст — в твоих покоях кто-то тайно бывал!»
Ночь дышала прохладой. Пол в спальне сэцзы устилали мягкие ковры, в уголке топилась небольшая жаровня, однако от самых пят к сердцу подбирался леденящий холодок.
По коже сэцзы побежали мурашки. Передернувшись от жути, Баочжэн решился наконец залезть под одеяло. Но стоит ему откинуть край полога, как глазам открывается немыслимое: в его постели лежит мужчина! Из груди юноши вырвался дикий, отчаянный вопль. Из коридора тут же донёсся дробный стук шагов — служанки со светильниками наперевес подбежали к дверям и с тревогой в голосе позвали:
— Сэцзы! Что случилось? Что произошло?!
Перепуганные девушки уже потянулись к дверным створкам, но Баочжэн вовремя пришёл в себя и остановил их.
Прижав ладонь к колотящейся груди, он перевёл дух и крикнул:
— Всё в порядке, ступайте! Просто жук прополз, я сдуру перепугался.
Услышав его ровный голос, служанки успокоились, послушно поклонились и удалились. И лишь миновав извилистую галерею, где их обдало ледяным ветром с крупкой мелкого снега, они недоумённо переглянулись: на дворе конец октября, откуда бы в покоях господина взяться жукам?
А в постели лежал человек. На нём была лишь тонкая белая исподняя рубаха. Смоляные волосы водопадом ниспадали на плечи, брови упрямо взмывали к вискам, подобно клинкам, а кожа белела неживой бледностью. В глубоких, точно бездна, очах застыла тьма, а тонкие губы были сжаты. Маленькая алая родинка у самого края глаза придавала его строгой, безупречной красоте почти демоническое, завораживающее величие.
Незнакомец молчал, и в его взгляде не ощущалось ни капли угрозы. Его лицо казалось Баочжэну одновременно знакомым и чужим: он смахивал на Дуань Шуаня процентов на пятьдесят. Словно персонаж, срисованный с того человека для любовного романа, плотью и кровью сошёл со страниц книги.
То ли сработал перенос чувств, то ли просто сердце забилось чаще, но Баочжэн, приметивший на запястье мужчины алый шнурок, робко окликнул:
— Сяобай?..
— Разве ты сам не догадывался? — ровным голосом отозвался тот, коротко глянув на него. Этот прищур узких «фениксовых» глаз точь-в-точь повторял взгляд белого лиса.
Баочжэн тут же расплылся в улыбке, и его раскосые «кошачьи» глазки сощурились:
— Белый лис и впрямь превратился в человека... Чудеса!
И, абсолютно не стесняясь, уставился на красивое лицо, не в силах отвести взор.
Ему даже захотелось потрогать незнакомца:
— Как тебя зовут? Ты кто — человек, дух, лис-оборотень или бессмертный небожитель?
Глядя на эту бесстыжую мордашку, Инь Фэнъюань испытал весьма смешанные чувства. Хотя за несколько месяцев совместного сна под одним одеялом он успел изучить открытый и довольно вольный нрав юноши, всё же не удержался от замечания:
— А ты, я смотрю, ни капли меня не боишься.
Беспечный дуралей.
Впервые за долгое время явившись в истинном человеческом облике, он впервые столкнулся с настолько пылким, нескрываемым восторгом обычного смертного.
— С чего бы мне бояться? Кабы ты желал мне зла, у тебя за всё это время были сотни возможностей расправиться со мной, — рассудительно отозвался Баочжэн. Завертев глазами, он с довольным видом добавил: — К тому же ты белый лис, редкий горный дух! Если уж такие существа принимают людской облик, то обычно ради того, чтобы отплатить за благодеяние. Признавайся, я в прошлой жизни сделал для тебя что-то хорошее?
— Поменьше читай глупых книшонок. Сказки про лисиц, платящих добротой, — всего лишь плод ночных фантазий нищих школяров, — ледяным тоном осадил его Инь Фэнъюань.
Баочжэн послушно кивнул:
— Не буду больше! Завтра же всё сожгу дотла!
Инь Фэнъюань вновь окинул его удивлённым взглядом. В памяти всплыли слова, оброненные юношей в разговоре с Вэй Цзыянем: «Кабы у него была такая рожица, за которую и нотации послушать не грех, я бы только порадовался». В душе вспыхнуло странное, ни на что не похожее чувство. Теперь-то стало окончательно ясно, отчего сэцзы не забился в истерике перед лицом мистики: парня просто-напросто ослепила чужая красота.
Баочжэн украдкой поднял глаза и бросил на него ещё один взгляд. Хотя в комнате и веяло теплом от жаровни, ночные сумерки всё же несли в себе прохладу, так что юноша шустро взобрался на ложе. Отказать какому-либо капризу перед лицом столь неземной красоты у него просто не поднялась бы рука.
К тому же Инь Фэнъюань был похож на того, кто занимал его мысли, больше чем наполовину. Баочжэн ни секунды не сомневался: это сама судьба.
Могущественный сэцзы и впрямь спрятал у себя в покоях настоящую драгоценность.
По усадьбе поползли слухи, дошедшие даже до ушей самого государственного гуна. Впрочем, Баочжэн объявил, что у него гостит давний приятель, и отец не стал ни допрашивать его, ни чинить препятствий.
А за окном свирепствовала непогода. Скорбный вой ветра доносил огромные, с цветки сливы, хлопья снега. То, что виделось добрым предзнаменованием богатого урожая, внезапно обернулось бедствием. Снегопад валил не переставая, ломая ветви деревьев и проламывая крыши домов. В окрестностях столицы то и дело находили закоченевшие трупы бедняков, а в самом городе и его округе царил сплошной хаос.
Заснеженный мир потонул в белизне. Инь Фэнъюань, облачённый в чёрный плащ, стоял посреди двора. Его белоснежное, точно резной нефрит, лицо и смоляные волосы осыпало снежной крупой, отчего он казался ещё более отрешённым и величественным.
— Нравится снег? — Баочжэн приподнялся на цыпочки и раскрыл над ним зонт, словно самый близкий и верный товарищ.
— Снег, от которого гибнут люди... Какая польза в его красоте? — ровно откликнулся Инь Фэнъюань.
— Тут уж ничего не поделаешь. Наш дом изо всех сил пытается раздавать милостыню и еду, да только толку мало, — вздохнул Баочжэн. Он не мог поступить иначе: за полгода заработав целое состояние, он тратил деньги не только на подношения Бодхисаттвам в храмах, но и отдавал всё подчистую на помощь голодающим. Иначе поместье государственного гуна быстро заклеймили бы позорной поговоркой: «За алыми воротами гниют мясо и вино, а на дорогах замерзают насмерть кости».
— В народе болтают, будто ты — сын Императора Фэна. Ты бы хотел воссесть на престол? — спросил Инь Фэнъюань, желая узнать истинные помыслы юноши. За прошедшие месяцы сплетни вспыхнули с новой силой, явно раздуваемые чьей-то невидимой рукой, которую пока не удалось вычислить. Но каково же мнение самого неискушённого юнца, когда ему намекают на властную кровь? Проснётся ли в нём хотя бы капля честолюбия?
— Ни за что! — без малейшего колебания выложил Баочжэн. — Зачем мне эта обуза? Его Величество трудится не покладая рук, встаёт ни свет ни зарю. А я сплю сколько душе угодно! Император безвылазно сидит в дворцовых стенах круглый год, а я гуляю где вздумается. Говорят, Его Величество даже блюда за обедом выбирает с оглядкой на дворцовый этикет, я же ем что хочу и когда хочу. Разве моя жизнь — не чистый раххат-лукум? Да я живу лучше всякого небожителя!
Слушая откровения этого юного лентяя, Инь Фэнъюань лишь насупил брови и качнул головой:
— Ни капли рвения.
И всё же, вглядываясь в его ясные глаза, он не видел там ни тени жажды власти. За месяцы их совместного житья Инь Фэнъюань вполне подробно изучил юношу. Если не считать отсутствия высоких помыслов, праздного образа жизни, нелюбви к учению и чрезмерного увлечения купеческими делами, испытуемый в целом выдержал проверку.
Юноша был ему любезен, однако Инь Фэнъюань не желал, чтобы сторонние причины туманили его рассудок.
Наконец бушевавшая метель утихла, оставив после себя заваленные снегом дома, толпы голодающих и лишившихся крова бедняков. Император Фэн славился любовью к подданным, но нрав его отличался непредсказуемостью. Выйдя на утренний прием, сановники явственно ощутили, какими тяжелыми, мрачными тучами веет от Владыки, восседающего на возвышении.
Сановники один за другим подавали прошения, докладывая о бедствиях и твердя, что дело оказания помощи крайне запутано. Они умоляли Его Величество отправить на передовую дополнительных людей, а главное — отрядить одного-двух принцев, дабы те успокоили народный гнев. После того как Седьмой принц оказался под арестом, при дворе оставались лишь двое наследников, и намек придворных звучал прозрачнее некуда.
Взвесив всё, Император Фэн дал согласие. Он лично указал на Первого и Шестого принцев, а затем приложил к указу внушительный список лиц, обязанных отправиться вместе с ними.
Возглавлял этот список никто иной, как Шэн Баочжэн.
Следом шли имена лучших умов Академии Белого Облака — благородных юношей с безупречной репутацией, которым надлежало состоять при Баочжэне в качестве помощников.
Едва был зачитан высочайший указ, у присутствующих перехватило дыхание.
Даже самый недалёкий глупец мгновенно осознал: Его Величество собственноручно выстилает юноше дорогу к подлинному величию!