Из-за хмеля Шэн Баочжэн остался ночевать в императорском дворце, и лишь на следующий день за ним приехала карета из поместья государственного гуна. Дворцовые слуги держали язык за зубами, так что молодой человек даже не догадывался: прошлым вечером его навещал сам Император Фэн.
Слуга из поместья, совсем ещё юнец с обывательским любопытством, сгорал от желания узнать, каково там, за высокими дворцовыми стенами. Заметив, что молоденький сэцзы выглядит свежим и отдохнувшим, он не удержался:
— Сэцзы, а каково это — в самом дворце?
Баочжэн мысленно перебрал вчерашние царские удобства и вынес вердикт: полнейший пятизвёздочный комфорт.
* * *
Время летело незаметно. Прошёл месяц, и в столицу подкралась весна. Со всех концов империи в город съезжались школяры на весенние испытания. В постоялых дворах и ресторанах то и дело мелькали учёные мужи.
Выезжая за город на прогулки с друзьями, Шэн Баочжэн часто наблюдал за лучшими умами провинций. Те устраивали поэтические пикники, состязались в словесности — все молодые, горячие, с искрой вдохновения в глазах. Кое-кто даже возродил древнюю забаву «чаша по течению»: пускали кубок с вином по ручью, и перед кем он останавливался, тот обязан был осушить его и сложить стих. О подобной изысканной традиции слышали многие, так что желающих приобщиться было хоть отбавляй.
Поговаривали, что там собирались весьма именитые книжники — отличная возможность блеснуть талантом и обзавестись полезными связями.
Баочжэн, осознавая свою дремучесть в поэзии, наотрез отказывался от приглашений, сколько бы его ни зазывали. Он избегал этих сборищ как огня, чем немало расстраивал тех, кто жаждал увидеть его конфуз.
Впрочем, поскольку у него в доме имелся собственный соискатель, да и сам Баочжэн торговал книгами для подготовки к экзаменам, за весенними испытаниями и досугом кандидатов он следил внимательно. Видя, как Шэн Баои без устали заучивает фолианты, истёртые до дыр, он решил выгнать академического домоседа в свет — проветрить голову и обзавестись знакомствами.
Какой толк от зазубренных трактатов, если ты совсем не умеешь крутиться среди чиновников?
Баои долго отнекивался, но против настойчивости брата устоять не смог. Сперва он шёл на встречи через силу, но вскоре стал соглашаться с радостью и возвращался домой с сияющим лицом.
— Я побывал на нескольких поэтических вечерах и сошёлся со многими учёными мужами, — делился он с Баочжэном. — Оказывается, они тоже зачитываются «Записками о путешествиях господина Суна»! Мы сразу нашли общий язык, это действительно достойные люди.
— Вот и отлично, — искренне радовался Баочжэн. Ему нравилось ощущение, будто он успешно социализировал древнего затворника. Сам-то он тоже любил посидеть дома, но в древнем мире без смартфона и интернета четыре стены навевали смертельную скуку. Считай его телефон шаги, ежедневно набегало бы по десять тысяч минимум.
Баои продолжал увлечённо расписывать таланты новых приятелей, как вдруг его тон изменился:
— Брат Чжэн, знаешь... Среди наших кандидатов есть довольно странные личности.
— Люди разные бывают, тем более учёные мужи, — легкомысленно отозвался Баочжэн, привыкший к самым невероятным клиентам в лавке Фанхуа. — Ничего удивительного, если у пары-тройки из них окажется сдвиг по фазе.
Из тех, кто рвётся к чинам, одни видят в экзаменах трамплин для обогащения и продвижения по службе, а другие напускают на себя спеси, воображая себя великими мыслителями не от мира сего.
Баои вздохнул. Он имел в виду вовсе не дурной характер, а аномальное поведение.
— Не в том дело, — попытался объяснить он. — По слухам с пиров, среди нас есть несколько человек из беднейших семей, крошечных деревень. Но они кутят каждый день, швыряясь деньгами налево и направо. Когда сокурсники выразили недоумение, те заявили, якобы их приметили высокопоставленные чиновники и готовы отдать за них своих дочерей, так что все эти средства — щедрое приданое будущих тестей. Все им, конечно, завидуют... но это всё равно странно.
Лица у них самые обыкновенные, учёными степенями не блещут, на первые места в списках явно не тянут. В столице, где собрались вундеркинды со всей империи, они блекнут на общем фоне. С чего бы знатным вельможам выбирать подобных посредственностей в зятья, когда полно более перспективных холостяков?
Поразмыслив, Баои решил, что просто слишком мало знает жизнь и не понимает тонкостей столичных раскладов.
За книгами и встречами время пролетело незаметно, и наступило девятое число второго месяца — день первого этапа экзаменов хуэйши.
Испытания проводились в три захода, по три дня каждый. Первые два — лишь разминка, а вот третий, посвящённый вопросам государственного управления — цэвэнь, — решал всё. На экзамен допускались все цзюйрени, сдавшие провинциальный этап, и студенты Государственной академии — как юные дебютанты, так и ветераны, проваливавшиеся по нескольку раз.
Число итоговых мест варьировалось от случая к случаю: бывали годы, когда набирали едва ли девяносто человек, а бывало — и все четыреста.
Баочжэн не сомневался в успехе брата. В день экзамена он отправил экипаж, вручил Баои увесистую корзину с провизией и горячо пожелал удачи.
Баои уверенно кивнул, подхватил корзину и переступил порог экзаменационного подворья.
На входе проводили обыск. Среди проверяющих Баои заметил знакомую фигуру — маленького генерала Цинь Сяо, друга своего младшего брата.
Одетый в доспехи, с проницательным строгим взглядом, тот бдительно следил за порядком. Заметив Баои, он сдержанно кивнул ему через толпу, выражая молчаливое приветствие.
После долгого досмотра тяжёлые ворота с грохотом закрылись, отсекая шум внешнего мира. Каждому кандидату выдали по три свечи для работы в темноте.
Баои прошёл к своей ячейке. Экзаменационное место представляло собой крошечный изолированный отсек, отгороженный деревянными щитами, дабы избежать списывания. На три дня этот угрюмый уголок с узкими нарами становился для кандидата всем миром.
Экзамен был суровым испытанием для хилых книжников. Многие занемогали уже на второй-третий день от сырости и духоты. Но Баои держался молодцом — спасибо Баочжэну, который устроил ему дома настоящую тренировку в условиях, приближенных к боевым.
Баочжэн заставлял его сидеть три дня в полутёмной комнатке, где из развлечений были только тушь, кисти да простые нары. Мало того, братец подсылал слуг, дабы те изображали стражников: они расхаживали туда-сюда, маячили перед глазами, играя на нервах, но не роняя ни слова. Даже отлучиться в отхожее место можно было лишь с разрешения «экзаменатора», получив специальный жетон.
На вопрос, к чему такие зверства, Баочжэн глубокомысленно изрекал:
«Лишь тот, кто выпьет чашу горечи до дна, станет выше прочих. Это первая проверка от Императора. Не выдержишь — вылетишь из обоймы, а выстоишь — перед тобой откроются врата к величию».
Баои тогда проникся глубиной мысли младшего брата. В этих словах чувствовался мудрый взгляд правителя, заботящегося о духе будущих чиновников.
Благодаря такой закалке Баои чувствовал себя абсолютно спокойно, пока другие кандидаты пребывали в прострации.
Просмотрев задания и убедившись, что всё ему под силу, он неспешно растёр тушь и принялся выводить изящные иероглифы. Позже, пока остальные судорожно писали при свете свечей, Баои спокойно перекусил, задул огонь и лёг спать.
Такая выдержка привлекла внимание проверяющих. Один из них заглянул в списки:
— А, это же брат того самого сэцзы из поместья государственного гуна...
Спустя три дня изнурённые, растрёпанные кандидаты еле волочили ноги, а Баои выходил всё таким же статным и собранным, разве что одежда пропиталась не самым свежим запахом.
Первые два тура прошли гладко, но на третьем — во время написания эссе по вопросам политики — атмосфера в зале стала тягостной. Вчитавшись в тему, Баои обомлел и несколько минут просидел в неподвижности, прежде чем решился занести кисть.
Едва он закончил работу, тишину нарушил резкий шум. Кто-то из кандидатов попался на шпаргалках.
Списывание на экзаменах не было новостью. Обычно проносили выписки из «Четверокнижия» или «Пятикнижия». Но на этот раз у нарушителей изъяли микроскопические книжечки для подготовки к кэцзюй, отпечатанные лавкой Фанхуа! Каким образом их ухитрились протащить через строжайший досмотр — оставалось загадкой.
И что самое скверное — лица попавшихся с поличным показались Баои знакомыми. Это были те самые сомнительные кутилы.
От неожиданности у Баои дрогнула рука, едва не поставив кляксу на чистый лист.
Разумеется, работы нарушителей аннулировали, а самих их с позором выставили прочь. Наказание за подобное в империи Дань было жестоким: лишение всех учёных степеней и пожизненный запрет на участие в экзаменах и службу. Для настоящего книжника это равнялось смертному приговору.
Однако Баои заметил странное: на лицах изгоняемых не было ни капли раскаяния или отчаяния. Вспомнив их подозрительное поведение на пирах, он ощутил, как над головой сгущаются тучи.
Выйдя на третьи сутки из ворот, Баои увидел экипаж из родного дома, но внутри не оказалось вальяжно развалившегося Баочжэна. К нему со слезами на глазах подбежал слуга, и Баои мгновенно понял: случилась беда.
* * *
А Баочжэну действительно не повезло.
Он мирно обедал в тереме Цзуйсян, слушая сладкие речи управляющего, нахваливавшего фирменные блюда.
Едва он занёс палочки над тарелкой, как в зал ворвалась стража и скрутила его. Управляющий, ещё секунду назад расплывавшийся в лизоблюдской улыбке, мгновенно лишился дара речи и лишь молча наблюдал, как юного сэцзы уводят, даже не заикнувшись о неоплаченном счёте.
Баочжэна бросили в Тёмную темницу.
Место оказалось точь-в-точь как в его представлениях: мрачное, сырое, с железными решётками толщиной с руку. Под потолком темнело крошечное оконце, а вместо гнилой соломы стояла вполне чистая койка. Рядом на столике красовался поднос с тёплой едой: паровые булочки-маньтоу, закуски, аккуратно уложенные ложка и палочки.
Условия казались терпимыми, вот только Баочжэна взяли без объяснения причин, и от злости у него совершенно пропал аппетит. К тому же перед арестом он собирался вкусить изысканных деликатесов в лучшем заведении столицы — с чего бы ему теперь льститься на сухие маньтоу?
Он вцепился в решётку и возмущённо закричал:
— Выпустите меня! Выпустите! Или хотя бы скажите, за что заперли!
Стражники не обратили на него ни малейшего внимания. Тогда Баочжэн включил привычного избалованного барина:
— Да вы хоть знаете, кто я такой?! Как вы смеете удерживать сэцзы?!
Еда на столе тем временем остыла и потеряла всякий аппетитный вид. Поняв, что до вызволения далеко, Баочжэн изменил тактику:
— Ладно, хрен с вами, запирайте! Но будьте добры передать мои постельные принадлежности, таз для умывания, книги и игрушки! И слуг моих сюда же закройте, я без них как без рук!
Он требовал повысить уровень комфорта с таким видом, будто находился не в каземате, а на курорте.
Подобная дерзость вывела из себя тюремщика, наблюдавшего из тени. Выйдя к решётке, он холодно оборвал арестанта:
— Заткнись! Ты обвиняешься в тяжком преступлении! Думаешь, ты всё ещё барчук из поместья гуна? Ты теперь обычный узник!
— Да в чём меня обвиняют-то?! — вспылил Баочжэн.
Стражник лишь отчеканил:
— Сиди и жди допроса. Из внешнего мира ты никому не нужен, так что брось свои иллюзии. И еду не переводи, а то скоро и такой не увидишь — ползать на коленях будешь, вымаливая горстку риса.
«Вот же сука, открыто угрожает!»
Будь на его месте вспыльчивый Вэй Цзыянь, он бы уже сбросил поднос на пол. Но Баочжэн действовал тоньше: он просто игнорировал еду, сохраняя чувство собственного достоинства.
Время шло, поднос сменили на более изысканный — теперь там красовались два горячих блюда и суп. Баочжэн умирал от голода и жажды, животик подводило, но он упорно не прикасался к кушаньям.
Он был не глуп и быстро сообразил: если тюремщики так настойчиво пытаются накормить его, значит, с едой что-то не так. Отказ от трапезы стал для него единственным способом спасти свою жизнь.
Спустя сутки Баочжэн чувствовал, что его душа вот-вот покинет тело. Когда в камере из ниоткуда возник лисенок, юноша даже не сразу сообразил, что происходит.
А в следующее мгновение он уже оказался в чьих-то крепких объятиях.
Инь Фэнъюань, ступив в темницу, увидел бледное, изнурённое лицо Баочжэна, его пересохшие губы и спутанные чёрные волосы. Взглянув на нетронутый поднос, Император сразу всё понял.
Кушанья странно мерцали: даже не обладая духовным зрением, можно было разглядеть яд.
В груди Инь Фэнъюаня вспыхнул обжигающий гнев. Он согласился временно оставить Баочжэна в темнице ради своего плана, но никак не ожидал, что кто-то из подчинённых дерзнёт ослушаться прямого указания. Не окажись юноша столь догадливым, он бы уже нашёл здесь лишь хладный труп.
От ужаса неизбежного Инь Фэнъюань надрезал себе палец и пролил каплю собственной крови на губы Баочжэна. Бледность с лица юноши тут же стала сходить.
Баочжэн, ещё не придя в себя, слабо прокашлялся и пробормотал:
— Сяобай... кажется, мне конец. Я отхожу... Знаю, ты не из простых, но, прошу, присмотри за моими родными из поместья гуна... Ты мне правда нравился... А мои сбережения спрятаны...
Не успел он разыграть трогательную сцену прощания, как его бесцеремонно приподняли.
— Можешь не стараться, — перебил его Инь Фэнъюань. — Я знаю, где твои заначки. В тех золотых мягких сапогах, которые ты ни разу не надевал.
Баочжэн опешил, а затем виновато прошептал:
— А ещё под плитой в кабинете...
Об этом заветном местечке Инь Фэнъюань не знал. Он прищурился:
— А ты, я смотрю, мастер прятать сокровища.
Юноша походил на зверька, стаскивающего припасы в норку. Инь Фэнъюань не понимал: Баочжэн — единственный наследник государственного гуна, перед ним открыто всё богатство рода, так к чему эта страсть к утаиванию мелочи?
— Я просто предвидел, что этот день настанет, — вздохнул Баочжэн. — Я ведь не родной сын Императора Фэна, завистников вокруг полно...
Он опустил подробности про оригинальный сюжет, где после воцарения одного из принцев поместье гуна пустили под молоток, загнав всех в нищету. Только заначки и спасали.
— Почему ты так уверен, что ты не сын Императора? — тихо спросил Инь Фэнъюань.
— Я умею читать по лицам! — шёпотом признался Баочжэн. — И я вижу, что между нами с Императором Фэном нет кровного родства.
«Потому что перед тобой был лишь марионеточный телесный сосуд, а настоящий Император давно покинул этот мир», — подумал Инь Фэнъюань, но вслух лишь возразил:
— Твои познания в физиогномике гроша ломаного не стоят. Есть куда более надежные способы определить родство, а ты веришь предрассудкам.
— Вовсе нет! — обиделся Баочжэн, гордившийся своим даром.
Но договорить ему не дали: Инь Фэнъюань накрыл его губы поцелуем.
Когда они разомкнулись, Баочжэн тяжело дышал, а слабость и голод куда-то улетучились.
Это был их первый настоящий поцелуй. Рука Фэнъюаня ласково гладила его распущенные волосы, в глазах читалась нежность.
Баочжэн смутился, отстранился и решил признаться во всём — пред лицом смерти лгать не хотелось:
— Сяобай... Прости. На самом деле я просто зарился на твою красоту.
Инь Фэнъюань замер от неожиданности.
— Ты просто... очень похож на одного человека из моего прошлого.
Инь Фэнъюань нахмурился.
В мраке каморки его некогда холодный взгляд наполнился глубокими, тёмными тонами, а тонкие губы налились алой кровью. Он выглядел донельзя живым и опасным.
— Если бы я был им... ты бы сейчас обнимал меня? — вкрадчиво спросил он. Быстрый мысленный расчёт подсказывал, что этого человека нет в данном мире — возможно, он давно мёртв. А он, Фэнъюань, жив и пройдёт с Баочжэном сквозь тысячи перерождений. Неужто он проиграет призраку?
Баочжэн честно ответил:
— Конечно нет.
В интернете он мог строчить признания и воображать себя гаремным владыкой, но в реальной жизни стеснялся даже слово сказать.
— Тогда оставайся в моих объятиях, — властно произнёс Инь Фэнъюань.
Баочжэн оторопел. Он-то ждал гнева в духе: «Как ты смел играть чувствами бессмертного?!»
Пока он хлопал глазами, Инь Фэнъюань снова завладел его губами в глубоком, чувственном поцелуе.
— Отдохни. Когда рассветёт, ты будешь свободен, — шепнул Фэнъюань, заботливо укутывая его одеялом.
Баочжэн действительно заснул. Капля божественной крови творила чудеса: проснувшись с первыми лучами солнца, он чувствовал себя свежим и полным сил.
Он снова вцепился в решётку и закричал:
— Я невиновен! Выпустите!
Стражник уже собирался привести в исполнение коварный замысел, как вдруг прибыл высочайший указ: сэцзы освободить, а всю тюремную стражу взяли под стражу.
* * *
Лишь оказавшись на свободе, Баочжэн узнал причину своего ареста.
Дело было не только в шпаргалках, бросивших тень на лавку Фанхуа. Главная беда заключалась в том, что тема итогового эссе цэвэнь точь-в-точь совпала с материалами из его подготовленных сборников!
Лавка Фанхуа каким-то чудом полностью угадала экзаменационный билет.
Ученики, читавшие пособие, ликовали, а остальные изошли желчью. Попавшиеся на списывании кандидаты, желая отомстить, донесли на лавку Фанхуа, заявив об утечке секретных материалов и сговоре.
Столица бурлила от скандала.
Пока Баочжэна держали в темнице, к лавке Фанхуа направили отряд для обыска. Но ещё до прихода властей разъярённые толпы абитуриентов смели всё на своём пути: они выломали двери и мгновенно раскупили абсолютно все оставшиеся книги.
Так что прибывшим чиновникам достались лишь пустые полки.