За последнее время возрождение лавки Фанхуа и блестяще проведённый Кубок по цзюцзюй принесли Шэн Баочжэну громкую славу, начисто стерев прежнее клеймо никчёмного повесы. А ведь он оставался единственным наследником государственного гуна Шэн, которому предстояло унаследовать титул без понижения ранга! В глазах столичного общества Баочжэн мгновенно превратился в завиднейшего жениха. Свахи буквально сбивали ноги, осаждая порог поместья, а списки невест рябили именами знатных девиц, уездных княжон и дочерей из почтенных семейств потомственных учёных.
Даже положение Шэн Баои, хоть тот ещё и не сдал экзамены на степень цзиньши, заметно выросло.
На следующее утро в поместье воодушевлённо примчался Вэй Цзыянь. Слуги, привыкшие к короткой дружбе молодого хоу с их господином, пропустили гостя без лишних докладов.
Ввалившись в спальню, Цзыянь обнаружил, что приятель всё ещё спит. Он уже собрался разочарованно скривиться, как вдруг взгляд зацепился за полупрозрачную кисею полога: там, кажется, мельком мелькнул чей-то силуэт — невероятно статный и грациозный. Впрочем, стоило присмотреться внимательнее, как фигура испарилась.
Цзыянь неверующе потёр глаза, греша на утреннюю муть, и кинулся к кровати. Распахнув вышитое птицами и цветами парчовое одеяло, он принялся озираться по сторонам.
— Баочжэн, ты что, кого-то спрятал в спальне?!
«Ну и ну! — ахнул он про себя. — Настоящий золотой терем для красавицы устроил!»
Баочжэн спал безмятежно, и громкие возгласы друга его не подняли. Однако одеяло с него сдёрнули одним махом, оставив в тонкой исподней рубахе. Осенняя прохлада мгновенно пробралась за воротник, заставив юношу сжаться и вздрогнуть.
Спросонья разозлившись, Баочжэн сгреб одеяло обратно и буркнул, не выбирая выражений:
— Да кроме меня тут отродясь никого нет! Ты что, с утра пораньше бредишь?!
— И не пытайся отпираться, Баочжэн! Я чётко видел!
Вэй Цзыянь и не думал сдаваться. Упрямо твердя, что в комнате кто-то прячется, он принялся обшаривать каждый угол. Однако спальня, хоть и утопала в пышной роскоши, просматривалась насквозь: резная ширма с павлинами, свиток с цветущей айвой на стене, да алые узорчатые ковры под ногами. Ни дуновения аромата пудры или румян. Основание кровати было сплошным — под него не то что красавицу, кошку не спрячешь. Цзыянь сам не понимал, где сумел разглядеть силуэт.
Да и подушка на постели имелась всего одна — украшенный драгоценными камнями нефритовый вали́к, покоившийся под шеей Баочжэна. Там действительно никого не было.
Как бы ни был его приятель невежествен в любовных утехах, не мог же он уложить красавицу спать вовсе без подушки!
Цзыянь досадно опустил руки. Баочжэн, глядя на этот спектакль, лишь закатил глаза:
— Наискался?
Однако не успел он расслабиться, как Вэй Цзыянь победоносно выудил из складок покрывала длинную чёрную волосинку.
— Всё ещё отнекиваешься?! Вот тебе улика!
Будучи малым искушённым, Цзыянь по одной-единственной волосинке взялся восстанавливать облик таинственной гостьи: её возраст, изящество и красоту. Волос выпал естественным образом, был шелковистым и мягким, но от самого корня до кончика от него веяло удивительной силой и благородством.
Он уже намеревался рассмотреть находку чуть ли не под лупой.
Баочжэну было лень спорить с сумасбродным другом, и он лишь сладко зевнул.
Поскольку постель всё равно превратилась в развороченное гнездо, зов слуг Баочжэн отложил: выудил из смятых простыней одежду и принялся неспешно облачаться.
Нащупав исподнее, он ощутил странную тяжесть. Юноша встряхнул ткань, и на постель выкатилась маленькая белая лисичка. Белоснежная, с шелковистой, переливающейся шерсткой, она тут же притянула взгляд Цзыяня.
— Он что, до сих пор спит с тобой? — изумился тот. — Вроде бы уже оправился от ран. Ты всё ещё думаешь выпустить его на волю?
Молодой хоу уставился на друга, так и не заметив, как зверёк одарил его ледяным, полным презрения взглядом — шумиха с самого утра приходилась лису не по душе.
— Выпущу, — отмахнулся Баочжэн и внезапно спохватился: — Кстати, ты заче́м припёрся-то?
Погода заметно посвежела, но поместью государственного гуна холода были не страшны: летом здесь запасались льдом, а зимой не жалели угля. В жаровнях уже поплёскивал уютный огонек, превращая приближающиеся заморозки в сущую мелочь. Смышлёные служанки, услышав голоса, влезать в комнату не стали, но бесшумно подали утреннюю трапезу к дверям.
За прошедшие месяцы Баочжэн давно привык к подобной заботе.
Услышав вопрос, Цзыянь бросил разглядывать волосок и бесцеремонно уселся за стол. Протянув Баочжэну бамбуковые палочки, он принялся выкладывать:
— Ты парень статный, да ещё и толковый. Мои сёстры — и старшие, и младшие — все по тебе сохнут! Но они ведь благовоспитанные девицы, напрямую с тобой заговорить не могут, вот и попросили меня окольными путями разузнать о твоих вкусах.
Иными словами, пришёл выяснить, каков девичий идеал Баочжэна и не прочь ли тот породниться с домом маркиза Вэй.
Уж чем-чем, а пышнолицыми и тонкостанными красавицами поместье маркиза обижено не было. Однако из-за явного преобладания женского пола выросший в этом «цветнике» молодой хоу с детства испытывал недостаток в мужской компании. К тому же строгий уклад запрещал юношам с семи лет делить трапезу с девицами, так что, повзрослев, общаться с сёстрами близко он больше не мог.
Вот и носился он целыми днями по столице, сведя короткую дружбу с Баочжэном — что, впрочем, никого не удивляло.
«Выходит, эта утренняя кутерьма была оттого, что сёстры ещё не вышли замуж, а он уже возомнил себя заботливым шурином!» — мысленно ухмыльнулся Баочжэн.
Взяв палочки, он ответил не поднимая глаз:
— Передай своим сёстрам, пусть не тратят попусту сил.
— Это ещё почему?! — возмутился Цзыянь.
Они с Баочжэном были закадычными друзьями, а дома маркиза и государственного гуна — равными по знатности и положению. Породниться им казалось идеальным решением, о котором в столице слагали бы легенды.
Баочжэн изогнул бровь и со всей душой заявил:
— Ты сам только что сказал, до чего я хорош и талантлив! А раз так, моя избранница должна обладать истинно пленительной, незабываемой красотой. Вся эта мещанская добродетель, вроде равного происхождения или кроткой начитанности, мне ни к чему — я и сам в стихах ни бум-бум, так что упаси бог вести со мной умные беседы. Что до нрава... не прошу многого: лишь бы не была синим чулком да ледяной статуей. Пусть просто радует глаз, а за такую красоту я даже согласен терпеть редкие нотации!
Слушая этот монолог, Цзыянь не выдержал и расхохотался:
— Ну ты даёшь! Тебе, похоже, только небесная фея и сгодится.
Прочие условия можно было и не перечислять: всё сводилось к единственному требованию — подавай ему редчайшую красавицу.
Впрочем, молодой хоу прекрасно понял: приятель просто изящно отнекивается, желая сберечь дружбу. В точности как высокопарные книжники, готовые обручиться хоть с богиней реки Лошуй, хоть с девой Сянцзян, лишь бы избежать устроенного семейством брака.
Баочжэн лишь лукаво поводил глазами. Он ведь ещё не озвучил самое главное условие: избранник должен быть мужчиной!
Расправившись с завтраком и не имея срочных дел, они отправились за город проветриться. Прихватив с собой лисёнка, Баочжэн приехал к угодьям, где некогда проходила облавная охота. Присмотрев тихий, живописный уголок, он вознамерился выпустить зверька на волю.
Лисёнок почувствовал, как юноша бережно спешился и опустил его в густую траву.
— Всякому пиру приходит конец, — с лёгкой грустью промолвил Баочжэн. — Беги.
«Возвращайся в лоно дикой природы, теперь ты свободен!» — пронеслась в голове Баочжэна пафосная мысль. Выхаживая зверька все эти дни, он с лихвой искупил вину за нечаянную стрелу. А ведь когда он только приволок подранка в дом, тот дышал через раз! Зато теперь, благодаря заботе и сытной жизни в поместье, лис вымахал в красавца: шубка — чистейший снег, так и переливается на солнце. Всё его, Баочжэна, заслуга!
За время выхаживания юноша успел привязаться к питомцу, так что расставание отозвалось в душе щемящей отцовской грустью — словно выдавал любимую дочь замуж.
Лисёнок, казалось, слегка удивился, глядя на такую сентиментальность. Оказавшись на чистой траве вне тёплых человеческих ладоней, он вовсе не торопился убегать.
— Ну давай, беги, — поторопил его Баочжэн. — Остерегайся охотничьих капканов да молись не попадаться на глаза праздным барчукам вроде нас. Сыро тут... Марш в чащу искать себе пару да выводить лисят! Да смотри, выбирай невесту с умом, не бери с грязно-пёстрой шубкой, а то детёныши пойдут непойми какого окраса!
Он всё тараторил и тараторил, а зверёк лишь сидел на траве и молча на него таращился. Даже когда юноша вновь окликнул его: «Ну что застрял, уходи давай!», тот не шелохнулся.
Так и остался сидеть на месте.
Наблюдавший за этой картиной Цзыянь вдруг подал голос:
— Слушай, а может, он к тебе просто привязался и не хочет уходить?
— Да ну? — Баочжэн наклонился и несмело протянул руку: — Сяобай, если тебе и правда грустно со мной расставаться, положи лапку мне в ладонь.
Лисёнок смерил Цзыяня прохладным взглядом, затем перевёл взор на Баочжэна. Мало того что лапу он протягивать не стал, так ещё и бесцеремонно хлестнул юношу пушистым хвостом по ладони, после чего застыл гордый и неприступный, точно скала.
Баочжэн на мгновение опешил от такой наглости.
—... И ты уверен, что он скучает по мне?
Однако стоило Баочжэну подняться и сделать пару шагов к коню, чтобы взяться за стремя, как лисёнок грациозной походкой направился вслед за ним.
Цзыянь убеждённо закивал:
— Точно говорю, от тебя шагнуть не может! Ну или от сытой жизни в поместье.
Баочжэн одарил его наивно-недоумённым взглядом:
— Это ещё почему?
Цзыянь с самым серьезным видом принялся нести несусветную чушь:
— Да как ты не поймёшь! Будь я диким лисом, жилось бы мне в лесу тишком-потишком... Но прогости я у тебя с полмесяца в тепле да уюте, без страха перед живодерами да с тремя блюдами на выбор — мигом бы избаловался! И вот ты выставляешь меня вон: вместо сочной курятины и рыбы велишь снова ловить жуков да диких зайцев... Да разве к такому вернёшься?! От скромности к роскоши перейти легко, а вот от роскоши к нужде — невпроворот! Ты лишил его привычной дикой жизни, развратил богатством да почестями, а теперь выгоняешь на мороз?! Ты за него в ответе!
— Цзыянь, до чего же ты мудр! Я прямо-таки поражён, — похвалил Баочжэн друга и снова бережно подхватил лисёнка на руки. — Надо же... Нынче даже лесное зверьё льнёт к мирской роскоши! Ну что ж, едем домой.
«Сам ты льнёшь к роскоши! Стал бы я уподобляться вам, парочке непутёвых лоботрясов!» — мысленно огрызнулся Инь Фэнъюань, смерив обоих холодной злобой. Ему нестерпимо захотелось цапнуть этих двоих болтунов за пальцы.
Впрочем, спроси его кто, почему он не сбежал на самом деле, Инь Фэнъюань и сам не нашел бы ответа. Разве что спать на одном месте стало привычно, а менять логово было попросту лень.
К тому же Баочжэн несыто нёс в себе кровь Императора Фэна. Для Фэнъюаня это служило предлогом понаблюдать за юношей вблизи, оценивая его нрав, добродетель и правительский потенциал. Да и Духовный родник до сих пор оставался затерян — неизвестно где и в чьих руках. Чтобы продолжить совершенствование, исток следовало отыскать, а пребывание подле непоседы Баочжэна, вечно таскавшегося по городу, открывало для поисков наилучшие возможности.
Разум Императора оставался хладнокровным, а расчёт — безупречным.
Однако по пути в поместье юноша, похоже, всё же усомнился в произошедшем. Он потормошил сидящего на руках лисёнка и, чуть приподняв уголки губ, озорно спросил:
— И тебе правда ни капельки не жаль со мной расставаться?
Вопрос звучал совсем по-детски.
Инь Фэнъюань возрился на юношу, едва достававшего ему в человеческом облике до груди. Осенняя прохлада не способна была согнать с этого лица солнечно-тёплую улыбку, отчего мальчишка казался невероятно трогательным.
Не желая спорить с этой наивностью, лис лишь с неторопливой грацией опустил мягкую лапку прямо юноше в ладонь.