Императорский указ был непреклонен: седьмому принцу надлежало провести полгода под домашним арестом, без права покидать обитель, посвящая дни глубокому раскаянию.
Казалось бы, теперь, когда супруг не мог сделать и шагу за ворота и его дни больше не проходили в бесконечной суете вне дома, Шэн Баоцинь должна была видеть его куда чаще. Но на деле всё сложилось иначе. Гарем принца пестрел разношёрстными красавицами, и отпущенные на долю Баоцинь мгновения по-прежнему исчислялись скупыми каплями.
Она пыталась бороться. Раздавив и убрав с дороги пару-тройку хрупких соперниц, Баоцинь столкнулась с главной преградой — законной супругой.
Та не могла похвастаться знатным происхождением, но обладала лицом столь пленительным и ярким, что Баоцинь уступала ей стократ. И пусть наложница Шэн сумела покорить желудок принца, удержать его от постоянных визитов к сопернице она была не в силах: седьмой принц то и дело устремлялся в покои жены, заставляя Баоцинь сгорать от иссушающей зависти. Некоторые женщины рождаются с красотой столь явственной, что даже регулярные глотки из духовного источника не позволяли её затмить.
Тогда она решительно сменила тактику.
Раз уж не бог весть какая красавица, её главным оплотом останется священный родник. Это её главный козырь, спасительный круг на всю жизнь! Вода из него исцеляла раны, возвращала свежесть лицу и пробуждала невиданный аппетит.
Баоцинь понимала: принцу в заточении тоскливо, а его главная жена — всего лишь прелестная пустышка. Значит, настало время выказать себя мудрой, незаменимой помощницей.
Полная решимости, она извлекла собственные сбережения и решила открыть постоялый двор неподалёку от трибуны Чжуцюэ. Там гости могли не только сытно пообедать, но и отдохнуть. В каждое блюдо и каждый кувшин воды Баоцинь добавляла капельку духовного источника, разбавленного в сотню раз. На вкус эта пища казалась благодатным весенним елеем: она не просто насыщала, но и ласкала нутро, пробуждая зверский аппетит.
Благодаря разгоревшейся лихорадке цзюцзюй людской поток в тех краях не иссякал, и заведение мгновенно превратилось в лакомый кусок. В обеденном зале то и дело слышалась разноязыкая речь чужеземцев из далеких Западных земель, которые с забавным акцентом нахваливали захватывающие матчи и несравненный вкус местной стряпни.
Так Баоцинь ступила на путь к богатству.
Но первоначальной цели она не забыла. Седьмой принц находился в опале, его политическая жизнь замерла, чем немедленно воспользовались первый и шестой принцы, набравшие небывалую популярность. Опасаясь, что простой народ позабудет о её покровителе, Баоцинь пустила всю прибыль от постоялого двора на благотворительность — бесплатную раздачу каши бедным.
Прямо у городских ворот она повелела разбить шатры. Причём подавали там не жидкую водицу, а густую, наваристую миску просяной каши с сочными кусочками мяса — да такую плотную, что поставленная вертикально ложка не заваливалась набок.
Каждый неимущий мог получить свою порцию, при этом слуги настойчиво подчёркивали: сие благодеяние — личная забота и милосердие седьмого принца, пекущегося о людской нужде.
Этот прямой, нехитрый приём проник в самые сердца. Аромат горячей каши манил сотни людей, и хотя среди них хватало любителей даров, каждый входивший в город славил доброту седьмого принца.
Узнав об этом, первый и шестой принцы, которых только недавно яростно выпекали цензоры, зубами скрипели от досады. Кто бы мог подумать, что сидящий под замком неудачник умудрится провернуть такую ловкую интригу! Стоило им обронить народную любовь, как этот хитрец тут же прибрал её к рукам, словно намеренно втаптывая братьев в грязь.
Престол оставался свободен. Все три принца не уступали друг другу ни в летах, ни в познаниях, а помыслов Императора Фэна никто разгадать не мог — царь не казывал предпочтения ни одному из сыновей. В вопросах столь высокой политики кланы не смели действовать очертя голову: ставка на будущего властелина могла принести несказанную выгоду, но ошибочный выбор грозил плахой для всего рода.
Приходить к окончательному решению никто не спешил, предпочитая выжидать и пристально наблюдать из тени. Каждый шаг венценосных братьев становился предметом въедливого анализа умудрённых опытом сановников.
Именно поэтому поступок седьмого принца вызвал у его соперников столь лютую ярость — их попросту провели вокруг пальца.
Инь Фэнъюань, впрочем, прекрасно видел насквозь все мелочные расчёты придворных, но сохранял ледяное бесстрашие. Угадать его мысли было невозможно хотя бы потому, что сам он лишь исполнял завет прежнего владыки, живя чужой жизнью. А тот и сам до последнего дыхания не ведал, кому передать корону, разве что изредка проявлял некое подобие интереса к сэцзы Шэн Баочжэну, коего видел-то всего пару раз. Что уж тут было решать Инь Фэнъюаню?
Человек, страдавший при жизни нерешительностью, перед смертью переложил это бремя на него — так с какой стати чиновники должны были разгадать сей ребус?
Впрочем, императорская поросль была ещё молода, и время для наблюдений пока имелось.
* * *
Турнир по цзюцзюй перешагнул рубеж одной шестнадцатой финала. На поле остались лишь сильнейшие команды, сражения стали жёстче и зрелищнее, отчего даже школяры, готовившиеся к весенним государственным экзаменам, забрасывали книги. Платный вход ничуть не охладил пыла публики: Шэн Баочжэн строго ограничил продажу — не более двух билетов в одни руки, дабы уберечь турнир от богачей, скупавших ложи целиком, и перекупщиков, взвинчивавших цены.
Баочжэн и не подозревал, что этот скромный указ вызовет бурю восторга у простых горожан и разрушит коварные замыслы некоторых дельцов. Шэн Баоцинь, к примеру, уже отправила доверенных служанок, намереваясь прибрать к рукам сотенку-другую билетов и нажиться на спекуляции, заодно утерев нос брату, но её расчёт рухнул.
Баочжэн же за немыслимые деньги нанял мастеров боевых искусств для комментирования матчей. Обладая могучим внутренним дыханием, зорким глазом и раскатистыми голосами, они на лету разбирали стремительную смену положений на поле, выручая зрителей с задних рядов, где мало что было видно.
— Взгляните на команду Академии Белого Облака! — гремел голосистый глашатай. — Синие одежды! Их стиль — лёгкость и стремительность! А их соперники из Цзянсян — в красном, прут напролом, навязывая жёсткую борьбу! О, смотрите, они сплотили ряды, окружая третьего номера синих! Это же классическое построение столичной гвардии! В армии цзюцзюй любят для закалки духа и тела... О-о-о! Синие наносят внезапный удар! Гол-л-л!
Трибуны взрывались оглушительным рёвом. Страстный комментарий, наложенный на ожесточённое противостояние, разжигал страсти до предела.
Если же игра затягивалась и зрители начинали клонить головы ко сну, Шэн Баочжэн выпускал второго комментатора, натравливая их друг на друга:
— Что за позорище вытворяет Белое Облако?! — затягивал один. — Они что, ночью не спали? Пинают мяч словно кисельный мешок! Мнят себя благородными мужами, а на поле ведут себя как кисейные барышни!
— Да они хотя бы мужи! — тут же подхватывал второй. — А ты глянь на Цзянсян! Ноги из одного места растут, смотреть тошно! Сколько верных мячей спустили! Глаза у них на затылке, что ли?!
Словесная перепалка с использованием сочных, простонародных выражений мгновенно распаляла толпу. Сонливость как рукой снимало: над стадионом летели брань и крики, одни кляли заносчивых глашатаев, другие — нерадивых игроков.
Шэн Баочжэн и Вэй Цзыянь восседали в самой пышной ложе с лучшим обзором.
— Ещё даже не финал, а накал такой, что дух захватывает! — восхищался Цзыянь. — Ты глянь, даже старик Ван припёрся! В его-то преклонные лета притащился смотреть на пинание мяча вместе со внуками! Вот уж поистине — седина в бороду... — Он уважительно посмотрел на друга. В соседних ложах действительно расположились знатнейшие вельможи и принцы крови, не сумевшие устоять перед всеобщим азартом.
Да что там старые сухари — простой люд и вовсе сошёл с ума! Жаль только, что Баочжэн намеревался проводить такое пиршество лишь раз в четыре года, утверждая, дескать, частые турниры обесценятся и испортят нравы.
— Да, собрался весь цвет двора, да и снаружи людское море, — отозвался Баочжэн. — Вот бы сам Его Величество пожаловал на финал! Это был бы настоящий праздник единения государя и народа.
Он не заметил, как лисёнок, уютно устроившийся у него на коленях, на мгновение замер, а взгляд его стал странным.
— Ты с ума сошёл?! — ахнул Вэй Цзыянь, замахав руками. — Мало ли что нам хочется! Его Величество — драгоценный глава государства! На стадионе такая чехарда, а ну как среди толпы затешется убийца? Случись что с государем — нам с тобой головы не снести!
По его разумению, правителю подобало восседать в глубоком дворце, словно незыблемое изваяние, а не разгуливать по шумным сборищам.
— Мне просто хотелось, чтобы государь своими глазами увидел, каково оно — море тишины и процветания под его дланью, — вздохнул Баочжэн. — Когда народ в столице сыт, одет и пребывает в покое, тогда и рождаются подобные празднества!
Будь на дворе лихие времена предыдущего правления с его голодом и разливами Жёлтой реки, кому бы пришло в голову пинать мяч?
— Его Величество мудр и величав. И пусть мы не блещем в науках, но снискать его благоволение — разве не к этому мы стремимся?
Баочжэн так и не выяснил, течёт ли в нём императорская кровь и есть ли у него права на престол, но пока Император Фэн был в полном расцвете сил, а прочие принцы не уселись на трон, следовало как можно крепче держаться за эту золотую цепь.
Он помнил наизусть пышные дифирамбы из исторических хроник, восхвалявшие правление Фэна. Появись император на трибуне, Баочжэн без колебаний бросился бы к нему с самым изысканным славословием: «Взгляните, государь! Сие ликование подданных — мой скромный дар вашему величию!»
— Твоя правда, — почесал затылок Цзыянь. — Появись Его Величество на финале, увидь он, как два юнца устроили такое грандиозное зрелище, глядишь — сменил бы гнев на милость да и осыпал нас драгоценностями!
Помечтав вволю, Цзыянь всё же вылил ушат холодной воды:
— Но выезд императора — дело слишком опасное. Выбрось это из головы.
Баочжэн кивнул, соглашаясь. Всё равно это были лишь бесплодные мечты.
Он не увидел, как укрывшийся в его руках зверь глубоко задумывался, прищурив блестящие глазки.
* * *
Пролетело полмесяца, и настал день решающей битвы. Осенний ветер уже принёс прохладу, но на трибунах бушевал настоящий пожар. Тысячные толпы заполнили каждый угол, среди зрителей виднелись и мужи, и жёны, и старцы, и отроки.
Месяц яростных сражений отсеял слабых, оставив лишь две сильнейшие дружины.
О матче гудела вся столица. Пропустить финал считалось немыслимым изъяном! Несмотря на правило «не более двух билетов в руки», всю кассу смели за считанные мгновения, а цена у перекупщиков взлетела так, что за один билет отдавали слиток золота.
Благородные девы из знатных семейств, забыв о строгих правилах, покидали терема и под вуалями проходили в женские ложи. Шэн Баоцинь, переодевшись в щегольской мужской наряд, тоже затерялась среди зрителей.
До начала оставалось ещё полчаса, но над ареной уже неслись нетерпеливые клики и девичий визг. Баоцинь подняла глаза: на поле выходил Цинь Сяо, Маленький генерал.
Статный, красивый, из знатного рода, да ещё и доблестный воин, чья слава на поле брани обещала лишь расти — как могли девичьи сердца не затрепетать при виде такого юноши?
В своё время Баоцинь тоже заглядывалась на него, но вовремя опомнилась. Цинь Сяо был лишь сановником, а участь подданного — всю жизнь оставаться на службе. Стань она его женой, даже при самом удачном раскладе получила бы лишь титул госпожи первого ранга.
Разве сопоставим этот титул с венцом драгоценной наложницы или императрицы?
К тому же она помнила прошлую жизнь: брак Цинь Сяо со знатной девицей не принёс супругам счастья. Едва преставился прежний государь, как на границах вспыхнули войны, и генералу пришлось безвылазно жить в походах, навещая дом едва ли раз в году. Жизнь с таким мужем — всё равно что одинокое увядание в четырёх стенах.
Тогда Баоцинь лишь порадовалась своему выбору. И пусть её собственная судьба сложилась плачевно, она верила: в этой жизни с её помощью седьмой принц взойдёт на вершину.
Не явись тогда в столице этот проклятый Шэн Баочжэн, седьмой принц уже сидел бы на троне, а она носила бы драгоценный венец. Как могла она смириться, когда счастье было так близко?!
* * *
Финал требовал особого размаха.
Шэн Баочжэн устроил пышное открытие: пригласил лучших куртизанок столицы, устроил захватывающие пляски и повелел пальнуть из праздничных мортир, потрясших слух горожан.
Затем последовал опрос игроков: каждый выходил к краю поля, делился впечатлениями, рассказывал, как распорядится долей от трёх тысяч лянов серебра, и отвечал на животрепещущий вопрос — женат ли он. Сие зрелище до предела разогрело публичный интерес.
Сословия и чины смешались в едином порыве. На трибунах трудно было отличить знатного вельможу от простого ремесленника — все вопили во весь голос.
Дружина Академии Белого Облака под ведением Цинь Сяо дралась бесстрашно и метко. И именно генерал впечатал победный мяч в сетку противника!
Стадион задрожал от оглушительного рёва. Тысячи голосов скандировали имя Цинь Сяо.
Тот медленно опустил ногу. От двух часов непрерывного бега его лицо пылало, на носу высыпали мелкие капельки пота, но густые брови расправились, а от всей его статной фигуры веяло такой духмяной мужской силой, что зрительницы теряли разум.
Прежде в столице царила мода на бледных, немощных юношей. Знатные щёголи упивались порошком Ханьшисань, от которого кожа покрывалась испариной и приобретала прозрачную нежность. Распахнутые халаты, развевающиеся рукава, распущенные волосы — подобный вид считался верхом изящества.
Но этот ядовитый порошок постепенно подтачивал силы, укорачивая жизнь. Тем не менее даже императорские зятья не могли устоять перед пагубной модой. Сия отрава должна была захлестнуть весь город, но турнир по цзюцзюй, организованный Баочжэном, смешал все карты.
Красавчики с развевающимися волосами играли красиво, да толку от них было чуть — их выбили в первом же отборочном туре. На поле остались лишь крепкие, мужественные парни. Насмотревшись за два месяца на доблесть Цинь Сяо, столица быстро вернула себе здоровый вкус.
Держа в руках слитковый чек на три тысячи лянов, Баочжэн радостно шагнул навстречу победителям, но не успел вымолвить и слова, как над полем раздался голос императорского посланника с высочайшим указом.
Баочжэн и Вэй Цзыянь онемели.
То ли кто-то из слуг донёс государю их дерзкие речи, то ли правитель сам так решил, но Его Величество действительно тайно прибыл на финал! И хотя государеву лику не подобало являться перед толпой, он передал устную волю: щедро наградить и победителей, и самого устроителя — Шэн Баочжэна.
Сие означало высшее признание заслуг! Тысячи людей пали ниц, затянув восторженное: «Десять тысяч лет государю!»
Прибытие императора превратило первый Кубок столицы в событие исторического масштаба.
Даже спустя месяцы горожане не переставали обсуждать турнир. Все недоумевали: отчего сэцзы Шэн решает проводить столь чудесное зрелище лишь раз в четыре года? Привыкнув к буйству страстей, как возвращаться к серой повседневности? К тому же такое дело приносило золотые горы! Зачем упускать выгоду?
Шэн Баоцинь недоумевала не меньше.
Она и помыслить не могла, что брат говорил всерьёз! Любой разумный человек поставил бы дело на поток, но Баочжэн упёрся: раз в четыре года — и точка.
Зато каждый победитель такого турнира теперь почитался наравне с первыми знатоками на государственных экзаменах! Её младший брат умел возносить людей. Неудивительно, что в прошлой жизни Цинь Сяо так с ним сдружился и безропотно ушёл на границы, дабы не смущать государя военной мощью.
Впрочем, решение Баочжэна нанесло сокрушительный удар по самой Баоцинь. Постоялый двор, выкупленный ею возле трибуны Чжуцюэ, после отхлынувшей толпы мгновенно опустел.
Сам Баочжэн ничего не терял: площадка была выстроена на совесть, её охотно арендовала казна под военные учения и купцы под гильдейские праздники. А вот заведение Баоцинь без постоянного людского потока обрекалось на убытки.
Доходы упали, и поддерживать бесплатную раздачу каши у городских ворот стало не на что. А ведь дело едва началось, народ только-только проникся благодарностью к седьмому принцу! Стоило прекратить раздачу, как толпа неимущих поднимет гвалт, обвиняя принца в лицемерии.
Сжав зубы, Баоцинь продолжала варить кашу.
Но деньги таяли. Сначала из котлов исчезли мясо и густота, затем просяная каша сменилась жидким отваром, а под конец в бадьях плавала лишь мутная вода без единого зёрнышка.
Не ведай бедняки лучшего, они бы не роптали. Но испробовав сытной пищи, люд разгневался пуще прежнего. К тому же среди получателей хватало городских бездельников, привыкших к халяве.
Столицу захлестнули дурные слухи. Доброе имя седьмого принца, сиявшее лишь месяц, рухнуло в грязь. Баоцинь хотела как лучше, а сотворила беду.
Видя, как теплота принца сменяется ледяным отчуждением, она испугалась и во всеуслышание объявила, что раздача каши — её личная глупая затея, а принц тут ни при чём.
Стало только хуже: теперь по улочкам шептались, дескать, седьмой принц живёт за счёт приданого наложницы и крадёт славу у женщины.
Хотя к распространению слухов приложили руку соперники, принц выместил весь гнев на Баоцинь. Сколь бы она ни подмешивала священную воду в его кушанья, принц ел и пил, но в её покои больше не ступал. Вновь наступив на те же грабли, Баоцинь кусала локти от запоздалого раскаяния.
* * *
Но вернёмся в день финала.
Когда праздничная суета улеглась и все дела были улажены, над поместьем государственного гуна царила глубокая полночь.
Баочжэн, совершив омовение ног, забрался под одеяло. Лисёнок уже привычно свёрнулся калачиком в углу постели — за последний месяц он ни разу не ночевал во дворе.
Баочжэн подхватил зверька на колени и, не обращая внимания на его слабое сопротивление, бережно осмотрел бок.
— Вот и ладно, рана совсем затянулась, — с улыбкой промолвил юноша.
Лунное серебро мягко озаряло спальню. Глаза юного сэцзы лучились нежностью, а на щеках играли милые ямочки. Лис замер, переставая вырываться, и позволил обнять себя.
Находясь вплотную к лицу юноши, Инь Фэнъюань мог разглядеть нежный пушок на его щеках. Как сын императора, Баочжэн был несомненно хорош собой — свеж, миловиден и трогателен. В одной лишь тонкой исподней рубахе он выглядел неожиданно беззащитным.
За сотни лет Инь Фэнъюаню не приходилось бывать в такой близости с кем бы то ни было.
Тело зверя одеревенело. Он не умел притворяться ласковым питомцем, а потому лишь уткнулся мордочкой в шею юноши, затаив дыхание.
Сквозь шелковистую кожу доносился ровный, чистый стук пульса. А спустя три секунды юнец, крепко сжав зверька в объятиях, захрапел на всю комнату.
Инь Фэнъюань не удержался от лёгкого вздоха.
В следующий миг на месте зверя возник мужчина. При лунном свете его облик казался выточенным из драгоценного нефрита — величественный, ослепительный. Соболиные брови устремлялись к вискам, а под длинными ресницами мерцал ледяной блеск. Маленькая алая родинка у уголка глаза придавала его облику непреодолимую, почти демоническую манящую силу.
Его взгляд оставался холодным, как горный снег, однако он не выскользнул из объятий, а напротив — бережно привлёк крепко спящего юношу к своей груди.