Какой книжник Поднебесной не лелеял несбыточную мечту: прославиться в один день, да так, чтобы имя гремело на весь мир; проехать на статном коне по улицам столицы под дождем из пестрых лепестков; приглянуться самому государю на дворцовом испытании и вступить на чиновную стезю, а затем, взяв в жены редкую красавицу, с почетом вернуться в родные края? Государственные экзамены кэцзюй были для них той самой лестницей в небеса.
Толпою владели ропот и возмущение: слухи об экзаменационной подтасовке росли как снежный ком. Книжники качали головами, стеная:
— Я ночами не спал, постигая мудрость древних, дабы прославить свой род! А мир до того погруз во грехе, что кто-то заранее выкрал вопросы! О неправедные небеса...
Ученые из Академии Ханьлинь, составлявшие учебные пособия, пострадали ни за что. Они помогали Шэн Баочжэну с книгами за несколько месяцев до весенних испытаний, тогда как экзаменационные билеты утверждались совсем недавно — да и выпекались из размышлений почтенных старейшин Гэлао. К тому же сами вопросы составлялись по нескольким общеизвестным трактатам, знакомым каждому абитуриенту, и академики тут были совершенно ни при чем.
Во время самих весенних экзаменов академики отвечали лишь за обезличивание работ, переписывание, сверку да разбор ответов. Выпуская книги, они лишь поделились с читателями своими догадками — и знать не знали, что попадут в самое яблочко.
Обычное совпадение — да только взбудораженные умы готовы были видеть в этом заговор. В столице редкий чиновник не делился со своими учениками соображениями о возможных билетах. Угадал — слава тебе, не угадал — развели руками да забыли. Никто не поднимал шума. Это все равно что угадать тему сочинения: вопрос лишь в разнице доступа к сведениям и эрудиции составителей. Темы-то столетиями крутились вокруг Четверокнижия и Пятикнижия — за столько веков все изрублено вдоль и поперек, так что редкое совпадение неизбежно.
Так оно и было: многие из сидевших в экзаменационных кельях листали учебники из лавки Фанхуа, но всерьез их не приняли, а выйдя наружу, лишь локти кусали от досады.
Зато те несколько человек, что пронесли книжонки прямиком на испытания, а едва переступив порог, подняли крик о подлоге, сразу вызвали подозрения. Их тут же взяли под стражу. Вместо обычного сожаления о собственной нерадивости эти студиозы с удивительным рвением пыжились доказать утечку ответов. Они словно жаждали очернить лавку Фанхуа любой ценой и раздуть скандал до небес, чем и выдали себя с потрохами.
Эти прохиндеи и прежде вели себя вызывающе, явно намереваясь втянуть лавку Фанхуа в грязь ценой собственного доброго имени.
Шэн Баои поведал государственному гуну Шэн о странных деталях, замеченных им: тут и чиновники, внезапно выдававшие своих дочерей замуж с небывалым приданым, и тюремщики, пытавшиеся подсыпать яд в камеру.
Ниточки расследования быстро потянулись к роду Пэй — материнскому клану Первого принца. Именно этот принц, сгорая от нетерпения очернить имя Шэн Баочжэна и убрать его чужими руками еще в застенках, вырыл себе яму. Обвинение в срыве государственных испытаний и попытке братоубийства — преступление страшное, и воля государя была непреклонна. Клан Пэй подвергся суровой опале, а Первого принца приговорили к пожизненному заточению.
Буря утихла, и толпа угомонилась.
Как бы то ни было, весенние испытания подарили стране немало блистательных сочинений. Распорядители восхищались слогом и глубиной мысли лучших ответов. А учебные пособия лавки Фанхуа доказали свою неоценимую пользу: многие засидевшиеся в школярах мужи заметно улучшили познания и получили высокие назначения. Лавка Фанхуа навсегда вписала свое имя в историю.
Прошли годы, и на престол взошел новый государь.
Помня суровые уроки юности, он начал масштабные преобразования именно с порядка проведения кэцзюй. Отныне любые способы жульничества пресекались на корню. Испытуемым запрещалось проносить в кельи хоть что-нибудь: казенная служба выдавала все — от кистей, туши и бумаги до скудной еды, воды и даже сорочек.
Абитуриенты входили на испытания обнаженными, пройдя обязательное омовение. Процедура казалась унизительной и громоздкой, зато навек истребила привычку прятать шпаргалки в складках одежд или запекать их в пирожки.
Окончательным штрихом стало введение индивидуальных экзаменационных билетов — скрепительных грамот с уникальным числовым знаком.
Даже в просвещенные времена случаются подлоги, а в глухих провинциях прошлых лет и подавно. В деревне Чэньцзя жили братья-близнецы. Младший остался ни с чем, а старший отправился в столицу и спустя годы выхлопотал себе чин, перед отъездом поручив заботу о жене родному брату. Но уехавший муж задержался, а оставшиеся дома сблизились.
Когда старший вернулся со званием цзюйжэня, дававшим право на чиновничью должность, любовники не захотели расставаться, да и от лакомого куска власти отказываться не желали. Сговорившись, они лишили законного мужа жизни, после чего младший брат просто занял его место.
Поскольку братья были похожи как две капли воды, даже прежние товарищи по учебе ничего не заподозрили. Без проверки отпечатков пальцев эта ложь могла бы продолжаться до самой его смерти, если бы не первый день на новом посту.
Самозванец засыпался на первом же допросе у дотошного начальства: знавал он биографию брата, да вот числового номера экзаменационной грамоты назвать не сумел! Уникальный код числился в казенном архиве и был известен лишь самому испытуемому. Когда чиновник спросил число, самозванец замялся, стал лепетать о забывчивости и не смог даже сказать, сколько в нем цифр.
Подозрительного «чиновника» взяли в оборот, отправили стражу в деревню Чэньцзя и откопали под старой грушей у ворот истлевшие кости. Лишь тогда правду вывели на чистую воду.
Прежде многие ворчали, мол, новый государь попусту изводит народ своими строгостями. Но после этого жуткого дела все умолкли: каждый представил, каково это — пролить пуд пота над книгами, выслужить чин, а потом сложить голову от руки предателя, отдавая ему свои труды.
Чтобы приучить книжников беречь экзаменационные грамоты, правитель пошел на хитрый ход: предъявителю документа давали щедрую скидку на книги в лавке Фанхуа. Предприниматели быстро подхватили почин — вскоре владельцы постоялых дворов, харчевен и даже извозчики стали снижать цены для обладателей казенных билетов. Это подстегнуло торговлю и заставило всех учеников зубрить свой заветный номер назубок, а в случае утери — немедля бежать за дубликатом.
Так экзаменационная система обрела законченный вид.
Впрочем, все это дело далеких дней.
А пока что будущий правитель лишь только переступил порог тюремного замка. Император Фэн тотчас направил к нему старшего лекаря Императорской медицинской академии. Главный врачеватель, полагая, что молоденький сэцзы за два дня в сырых застенках истощил желудок и подорвал здоровье, сострадательно поспешил в поместье с увесистым ларцом снадобий.
Каково же было его изумление, когда он застал сэцзы Шэна за уплетанием жирных яств! Пощупав пульс юноши, лекарь и вовсе онемел: пульс бился ровно и брызгал такой неуемной жизненной силой, что старику оставалось лишь молча убрать снадобья обратно.
Едва улеглась буря вокруг Первого принца, как неладное творилось в доме Седьмого принца. Заточение его давным-давно истекло, и дворовые ждали, что его высочество снова станет искать расположения знати. Однако принц будто пристрастился к неволе и продолжал сидеть безвыездно, отбросив прежнюю ретивость, чем немало озадачил окружение.
В это время его супруга, лениво обмахиваясь изящным веером, покоилась на кушетке. Белоснежные точеные руки и гладкая кожа делали ее похожей на сочную красавицу с хмельного полотна. Когда служанка доложила, что супруг желает ее видеть, на чарующем лице принцессы отразилось нескрываемое отвращение.
— Скажи, что у меня разболелась голова и я почиваю, — процедила она, отворачиваясь к стене.
Служанка в замешательстве замялась:
— Госпожа, вы ведь и вчера ссылались на головную боль...
— Тогда скажи, что дурно себя чувствую и не могу ублажать его. Пусть идет к другим женушкам!
Прислуга, скрепя сердце, пошла передавать отказ.
Седьмой принц выслушал служанку, потемнел лицом и надменно выскочил прочь. Какой мужчина потерпит, чтобы родная жена месяцами держала его на пороге под благовидными предлогами?
Да только на мысли супруги ему было не повлиять. А причиной ее омерзения стали поистине дивные превращения: оправившись от тяжелого недуга, принц месяц за месяцем утрачивал мужской облик. Черты его лица сгладились, некогда смуглая кожа сделалась белоснежной и нежной — да такой гладкой, что и иная девица позавидовала бы. Принцессу при одном взгляде на него охватывала тошнота. А уж когда муж изъявлял желание разделить с ней ложе, ее и вовсе передёргивало — не хватало еще тешиться с подобной «подружкой»!
Негодование вызывали не только внешние перемены. Походка принца утратила былую статность и стала манерной. Если бы не длинные зимние полы халатов, позор выплыл бы наружу намного раньше. Но хуже всего оказалось иное: захаживая в женские покои, его высочество вдруг пристрастился к белилам, румянам и женским нарядам!
Наблюдая, как хозяин дома с упоением раскрашивает себе лицо и примеряет парчовые платья, наложницы опешили. В наложничьем тереме царил мир и покой — делить такого «мужчину» никому не хотелось.
Седьмой принц, человек чуткий и горделивый, не мог не замечать, как от него отворачиваются обитательницы заднего двора. Прежний благоговейный восторг сменился липким страхом и презрением.
Обида и гневливость душили его, но поднять плеть на хрупких красавиц он не решался. Все его бешенство обрушилось на дворовых слуг и пажей. В поместье не осталось ни одного слуги без синяков и ссадин. По столице поползли слухи об изуверском нраве и странных забавах Седьмого принца.
— Как же так? — шептались чиновники. — Прежде его высочество был образцом мужества, а нынче точно подмененный...
Когда же срок заточения истек, Седьмой принц был вынужден явиться на утренний прием к императору. Нарядившись в парадные чиновничьи одежды, он шагал по дворцовым плитам с полной уверенностью в собственной неотразимости, совершенно не замечая, какое ошеломление вызывает у вельмож.
Шел он сразу за евнухом из Дворцовой канцелярии ритуалов — изящным, женоподобным юношей. И принц, двигавшийся следом за ним, ничем не отличался от евнуха — ни осанкой, ни манерами, ни мягкостью черт. В рядах сановников он смотрелся эдакой девицей, по ошибке обряженной в мужской кафтан.
Присутствующие переглянулись, сообразив, к чему идет дело.
Вывод напрашивался сам собой: проведя полгода в заточении, Седьмой принц потерял благоволение государя, а обретя облик евнуха, и вовсе выбыл из борьбы за престол. В империи Дафэн скопец или баба не могли наследовать владычество. Придворные «старые лисы» принялись лихорадочно пересчитывать оставшихся кандидатов и прикидывать, к какому берегу пристать.
Седьмой принц и не подозревал о мыслях окружающих, а иначе растерзал бы каждого на месте. Зато странную ауру, исходившую от него, и тонкий дух священного источника приметил восседавший на возвышении император. Взор владыки, обращенный на сына, стал глубоким и загадочным.
Пока в зале собраний вершились судьбы, Шэн Баоцинь изнывала от тоски и страха.
Тогда, когда принц умирал, она в отчаянии влила в него чистую воду из своего духовного источника, совершенно позабыв, что концентрат требует разбавления. Волшебная вода врачевала болезни, но вместе с тем придавала телу женственную утонченность и нежность. В итоге оправившийся от недуга Седьмой принц превратился в эдакое бесполое существо.
Баоцинь пребывала в оцепенении. Понимая, что своими руками перечеркнула надежды принца на престол, а значит, и собственные мечты о титуле императрицы, она пыталась утешиться лишь одним: у нее оставался духовный родник — её главная опора и секретное оружие в этом мире.
Даже если придется расстаться с принцем, с такой волшебной жилой она не пропадет: сможет заняться торговлей, скопить состояние или стать целительницей для знати. Чудотворный родник под рукой — значит, никакая беда не страшна.
Так она успокаивала себя перед сном, силясь отогнать ночные кошмары.
А проснувшись утром, обомлела: духовный источник в ее душе сгинул без следа! Главная ее драгоценность исчезла за одну ночь, словно ее и не бывало!
Потеряв рассудок от горя, она выскочила из покоев и помешанно заметалась по двору, вопя на все поместье:
— Мой родник! Где мой источник?! Кто украл мое сокровище?!
Слуги не могли удержать безумную госпожу.
А за высокими оградами прохожие слушали мужскую брань, перемежаемую женскими воплями, и лишь качали головами: ну и содом устроился в доме Седьмого принца!