Поцелуй выбил из легких остатки воздуха — влажный, соленый, неистовый. Сладкий привкус на кончике языка тут же растаял, выпитый без остатка, и глухое пламя затопило всё естество.
Цзянь Суй сдавленно охнул. Сильные руки жадно блуждали по его телу сквозь тонкую ткань одежды.
Не раздумывая, он подался навстречу, ловко обхватив ногами сухую, поджарую талию альфы.
Как ни странно, замер именно Цэнь Сяоюань. Когда их губы разлепились с легким влажным звуком, он не удержался и коснулся его рта еще раз, прежде чем окончательно отстраниться.
Мокрые ресницы альфы трепетали, точно изогнутые листья, смахнувшие утреннюю росу; в глубоких зрачках тлело темное, неистовое солнце. Прямой размах его переносья касался щеки Цзянь Суя, и шершавый шрам на скуле прижимался к той же нежной коже.
Будто дикий кот в разгар гона, Цэнь Сяоюань не мог успокоиться: лихорадочно ластился, впитывал запах Цзянь Суя, без конца шептал его имя и ласковые прозвища, стирая влажные следы слез о ключицу бета-компаньона.
Ответы больше не имели значения.
Лучшим доказательством служил защитный намордник, сброшенный на пол.
Цзянь Суй своими руками снял с него эти оковы.
Совсем как девять лет назад, когда Цзянь Суй впервые обрабатывал его раны. В тот вечер Сяоюань метался в жестоком бреду, сгорая от жара.
Примчавшаяся на вызов Шао Ин с порога принялась отчитывать его, недоумевая, чему он усмехается. Неужели не понимает, насколько это опасно — подпускать к себе чужака?
«Да он же дурак обыкновенный, — глухо усмехнулся тогда еще не прошедший дифференциацию подросток. Налитые лихорадочным румянцем щеки не могли скрыть нездоровой, дерзкой спеси. — Он мне навредить даже не сообразит».
Женщина лишь тяжело вздохнула. Обязанности личного врача Цэнь Сяоюаня стоили ей немалого количества седых волос.
— Так это и есть тот компаньон-ученик, которого нашел господин? — спросила Шао Ин.
Сяоюань молча кивнул.
Тревога в глазах Шао Ин не угасла. Мальчишка-бета казался совсем ребенком — даже младше самого Сяоюаня. Разве способен такой за кем-то ухаживать? Цэнь Гуанлань просто решил, что приемному сыну пора завести компаньона-ученика, и ткнул пальцем в первого попавшегося бету, закрыв вопрос.
— Какая разница, — буркнул Сяоюань. — Я всё равно не собираюсь сбивать феромоны с его помощью.
А затем, на протяжении следующих шести лет, он шаг за шагом привыкал к тому, что Цзянь Суй рядом — день за днем, ночь за ночью.
Привыкал до тех пор, пока однажды отсутствие этого человека не начало доводить его до безумия.
* * *
Цэнь Сяоюань покрывал тело Цзянь Суя горячими, частыми поцелуями, словно выжигая на коже клеймо.
Цзянь Суй непрерывно дрожал и судорожно ловил воздух. На этот раз от пота и слез вымок он сам, но прокатившиеся по щекам капли альфа слизывал прежде, чем те успевали упасть.
Супрессор подействовал еще час назад. Все, что властвовало над альфой теперь — первобытная, ничем не сдерживаемая похоть, разгоревшаяся с новой силой из-за покорности Цзянь Суя.
На Цзянь Суе была уже другая одежда — свободный комплект, который Сяоюань когда-то приказал приготовить для него в отеле.
Альфа сам надел его на бету, и широкие полы полностью скрыли хрупкое тело. Запустив пальцы в волосы Сяоюаня, уткнувшегося лицом ему в живот, Цзянь Суй попытался оттолкнуть его.
— Хватит... хватит, не надо больше... — прослезился он, теряя дыхание. — Пожалуйста, Цэнь Сяоюань!
Он не стал использовать привычные прозвища или обращения, но само имя — «Цэнь Сяоюань» — сработало подобно спусковому крючку, повергнув альфу в еще больший экстаз.
Задыхаясь, Цзянь Суй уткнулся носом в его шею и с силой вонзил зубы в железу феромонов Сяоюаня.
Густая терпкая горечь мгновенно заполнила рот. Впившись в губы альфы, Цзянь Суй передал эту горечь обратно, но в мешанине дыханий и сплетении языков вдруг уловил еле заметный оттенок.
— Горькая... слива... — сбивчиво пробормотал он между сглатываниями.
— Что? — переспросил Сяоюань. Он расслышал слова, но не понял смысла.
Штанина Цзянь Суя задралась до середины бедра, обнажая ровную, гладкую голень. Сяоюань сжал ее в своей ладони так крепко, что на белой податливой коже налились четкие отпечатки пяти пальцев.
Темные глаза беты блестели от слез. В них угадывался блеск черного обсидиана, сочность спелого винограда — то самое сокровище, которое Сяоюань мечтал спрятать от всего мира.
— Сливовые конфеты... ты хоть раз пробовал?
— Я не ем твою дрянь, — огрызнулся Сяоюань, но тут же сдавленно добавил: — И какова она на вкус?
— Конфета как конфета... Сначала кислая, потом сладкая. Если долго держать во рту, вкус раскрывается постепенно.
Цзянь Суй больше не поспевал за бешеным темпом Сяоюаня. Каждое движение давалось с огромным трудом. Мечтая перевести дух, он заговорил, надеясь отвлечь альфу:
— А если конфета испортилась... она горчит.
Он запнулся, а затем едва слышно прошептал:
— Твои феромоны... похожи на залежавшуюся горькую сливу.
На самом деле феромоны высокорангового альфы были элитными и редкими, но бета свел их описание к какой-то дешевой сладости. Цзянь Суй уже приготовился к вспышке гнева, однако Сяоюань лишь хмыкнул:
— Вот как? Сильно горчит?
— Бывает... бывает и сладко, — забормотал бета, сбиваясь. — Если раскушать как следует, появится сладость...
— Значит, ты так въедливо меня смакуешь?
Сяоюань усмехнулся. Улыбка вышла чертовски красивой, но у Цзянь Суя от нее мурашки побежали по коже, и он мгновенно заскучал по тому беспомощному, плачущему Сяоюаню в разгаре гона, который умолял об объятиях и поцелуях.
— Значит, я обязан выдать тебе побольше, — выдохнул альфа.
Цзянь Суй судорожно сглотнул и с ужасом закрутил головой. Голос его пресекся:
— Нет! Не надо больше, я с самого утра ничего не ел, я же умру от голода!
Он и подумать не мог, что Сяоюань действительно найдет в себе силы обуздать собственную похоть.
Когда безумие улеглось, оба выглядели так, словно их только что вытащили из морских пучин.
В душе Цзянь Суй совсем не держался на ногах, и Сяоюаню пришлось мыть его буквально на руках. Самые первые разы альфа даже не догадывался, что после близости нужно вымывать из беты остатки семени. Но, заметив, как Цзянь Суй после каждого раза мучительно запирается в ванной, он пошел следом, научился всему сам и теперь действовал ловко и уверенно.
Вытирая ему голову полотенцем, Сяоюань действовал до того неуклюже, что голова Цзянь Суя болталась из стороны в сторону, как погремушка.
В конце концов у беты закружилась голова. Остановив это истязание, он сдернул полотенце. Намокшие пряди казались еще чернее, с них на плечи стекали капли.
— Тебе уже лучше? Совсем прошло? Больше не тянет оставить метку?
— А если не прошло, что сделаешь? — Сяоюань смотрел на него с нескрываемым голодом. Ему всегда было мало.
— Тогда дам тебе укусить.
Он действительно переставал бояться Сяоюаня. Ощутив обрушившийся на него шквал чужих чувств, запомнив то мгновение, когда тяжелая слеза альфы упала ему на щеку, бета окончательно понял: это Сяоюань не способен выжить без него.
Вот только расставание между людьми всегда приходит без предупреждения.
— Раз уж я укусил тебя, можешь укусить в ответ, — проговорил Цзянь Суй и, наклонив голову, приподнялся на цыпочках.
Сяоюань тут же подхватил его, влепив легкий хлопок по ягодице:
— Опять глупости выдумываешь?
— Ничего не глупости, — возразил Цзянь Суй.
Он расплатился с врачом. И с Сяоюанем он теперь тоже расплатился сполна.
— Хочешь пометить меня? Но я ведь всего лишь бета... Я могу чувствовать твои феромоны только сейчас. — Цзянь Суй прижался мокрыми волосами к пышущей жаром груди Сяоюаня, доверчиво ткнувшись носом, как ластящийся щенок. Вода с его челки стекала по щекам обоим, оставляя следы, похожие на прозрачные дорожки слез. — Можешь сделать мне больно. Я больше не боюсь.
Он и впрямь никогда не боялся Сяоюаня по-настоящему — даже три года назад.
Однако альфа лишь отпихнул его, велев не заниматься чушью, а затем вдруг спросил:
— Где продаются эти сливовые конфеты?
— Хочешь попробовать? — уточнил Цзянь Суй.
— Хочу.
* * *
Когда банкет по случаю его девятнадцатилетия завершился, Цэнь Сяоюань остался один в темном, опустевшем зале. Он разнес там всё, что только попалось под руку, и разбил вдребезги каждую вещь.
Тревога не покидала Шао Ин. Она видела, как рос Сяоюань — наблюдала за ним куда дольше, чем за собственной дочерью Цяньцянь.
Много лет назад, едва сыграв свадьбу, они с молодой женой приехали навестить ее старшего брата. Во дворе дома она впервые увидела восьмилетнего Сяоюаня: сбитые локти, разодранные колени...
Мальчишка постоянно ходил в синяках и ссадинах.
В то время он еще воспитывался под личным присмотром Цэнь Гуанланя.
Шао Хан, будучи личным врачом Цэнь Гуанланя, обслуживал исключительно главу клана. До жизни и смерти всех остальных ему не было никакого дела. Шао Ин порой поражалась, насколько бессердечным может быть ее брат: золотая оправа очков на его переносье словно отсекала любые проявления человеческих чувств.
Кровь из разбитого колена ребенка струилась ручьем. Шао Ин поспешно бросилась к нему, намереваясь подхватить на руки и усадить на скамью, но восьмилетний Сяоюань отступил на шаг, диковато уставившись на нее.
— Оставь его, — раздался за ее спиной равнодушный голос Шао Хана. Взгляд, брошенный им на мальчика, выражал лишь скуку. — Не сдохнет.
Дикость какая-то.
Обрабатывая ребенку раны силой, двадцатилетняя Шао Ин кипела от праведного гнева — ее молодая душа не выносила подобной жестокости к детям.
Но Сяоюань вдруг сам процедил ей:
— Ты что, доктора не слышала? Не трогай меня. От такой ерунды не умирают.
В нем бушевала какая-то невероятная, сжигающая жизненная сила: какие бы тяжелые увечья он ни получал, он выкарабкивался снова и снова.
Спустя несколько лет Шао Ин приняла предложение брата и стала медицинским консультантом в семье Цэнь — настоящей железной клетке, где содержались многочисленные приемные дети Цэнь Гуанланя. Где-то в глубине души она надеялась, что тот мальчик все еще жив.
И он действительно выжил.
Удочерив Цяньцянь, они с женой поклялись окружить малышку абсолютной любовью и заботой. Они до того баловали дочь, что та выросла капризной и невоспитанной.
Шао Цянь была молода, а ее вторичная дифференциация прошла невероятно гладко — настоящая любимица судьбы. Естественно, высокоранговые альфы вызывали у неё искренний интерес и восхищение.
Вломиться без разрешения в тренировочный зал уже само по себе являлось грубейшим нарушением правил, но даже вспышка гнева Сяоюаня не остановила её: девушка осталась снаружи и подслушала их разговор.
Этот альфа никогда никому не улыбался, и она считала, что он одинаково холоден со всеми.
Но с тем бетой всё было иначе.
Она слышала это своими ушами!
— Я слышала! Мамочка, я правда-правда слышала! Сяоюань... он...
Перепуганная Шао Цянь, ища защиты у матери, с воплями ворвалась в приемную, проигнорировав попытки слуг остановить ее.
Шао Ин, зачитавшая главе отчет, при звуке голоса дочери мгновенно изменилась в лице.
Словно вернувшись на много лет назад под ледяной взгляд своего брата Шао Хана, она метнулась к девочке, пытаясь зажать ей рот.
Но было слишком поздно.
— Что ты слышала? — раздался с главного кресла негромкий голос.
Мужчина, восседавший там, обладал бледным, безупречно красивым лицом, на котором не было ни капли живого румянца. Его улыбка казалась грубым, неаккуратным швом.
Сложив тонкие пальцы в замок, он смерил ворвавшуюся девчонку ледяным, царственным взглядом:
— Перескажи мне. До единого слова.