Замаскировать Цзянь Суя под Омегу, чтобы провести в Зону A, — такую нелепую идею подкинул Цэнь Му.
Статус Беты не позволял Цзянь Сую свободно перемещаться по Зоне A, и маскировка оказалась самым простым выходом.
Никто в семье Цэнь не решался нарываться на неприятности с Цэнь Сяоюанем: пусть за глаза его и звали грубым дикарём, но в настоящей схватке равных ему не находилось. Потому когда Альфа вернулся с Омегой под боком, домочадцы восприняли это просто — даже у Бешеного пса, выходит, нашёлся день, чтобы вкусить удовольствий.
Ошейник Омеги оставил у Цзянь Суя не самые приятные воспоминания: изящная кожа, замысловатый узор, металлическая застёжка, поддающаяся лишь феромонам хозяина, — по сути, ещё одна форма порабощения человека.
Но в этот раз он надел его добровольно.
Машина ехала прямиком к главной резиденции семьи Цэнь: въехала через центральные ворота, миновала ряд особняков и наконец нырнула в подземный гараж высотного здания.
Кто-то распахнул перед ними дверь. Не успев толком разглядеть, что вокруг, Цзянь Суй почувствовал, как Цэнь Сяоюань перехватил его за запястье и повёл к лифту.
В лифте, кроме них двоих, оказался ещё один человек — судя по виду, дворецкий; он почтительно упомянул имя Цэнь Цилу и сообщил, что госпожа Альфа давно их ожидает.
Цэнь Сяоюань хмыкнул:
— Пусть подождёт ещё. Если что-то срочное — обсудим завтра.
Дворецкий опешил:
— Но...
— Никаких «но».
Высокоранговый Альфа держался с привычной непреклонностью, а взгляд его не терпел возражений.
Дворецкий замолчал.
Лифт остановился на этаже, который выбрал сам Цэнь Сяоюань. Дворецкий лишь беспомощно смотрел, как Альфа выводит Цзянь Суя — тот всё это время не поднимал головы, — и так и не смог выдавить из себя ни слова, хоть рот и приоткрылся.
— Ты не пойдёшь к своей кузине?
— Нельзя, чтобы она решила, будто мне что-то от неё нужно. Иначе ухватится за любую возможность выторговать что-нибудь взамен, — ответил Цэнь Сяоюань и, обернувшись, заметил, что Цзянь Суй всё ещё держит глаза закрытыми. Не удержавшись, он наклонился и украдкой коснулся его губ поцелуем.
Цзянь Суй вздрогнул от неожиданности и наконец открыл глаза — тёмные, блестящие.
— Здесь никто за нами не следит. Можешь спокойно смотреть, — сказал Цэнь Сяоюань.
В коридоре было светло. Цзянь Суй проследил взглядом за источником света: сплошная стена панорамных окон от пола до потолка открывала вид наружу — особняки, мимо которых они недавно проезжали, зелень садов... Изящная, но огромная клетка, вместившая в себя целый век истории, — так выглядела Зона A в миниатюре.
Прямая и боковые ветви семьи Цэнь вместе насчитывали больше сотни человек — плодовитость рода граничила с абсурдом.
Только к поколению Цэнь Гуанланя род начал приходить в упадок, хотя приёмных сыновей у мужчины хватало. Цэнь Сяоюань оказался единственным представителем боковой ветви, кому довелось пожить в Зоне B, — не будь у него выдающихся задатков, он давно превратился бы в труп на Полигоне испытаний, не говоря уже о том, чтобы дослужиться до нынешнего положения.
Главное отличие Цэнь Цилу от Цэнь Сяоюаня заключалось в том, что её родители тоже жили в Зоне A. После того как вскрылась история любви Цэнь Му к Бете, эту ветвь семьи отодвинули в тень, и Цэнь Гуанлань, воспользовавшись случаем, расправился с родителями Цэнь Цилу — поступок, требовавший немалой дерзости.
Но захиревшая боковая ветвь всё же не шла в сравнение с прямой линией. Когда Цэнь Цилу вернули обратно в семью, поползли разные слухи, однако вслух никто ничего сказать не решался.
Цэнь Сяоюань привёл Цзянь Суя в одну из комнат и велел ему пока оставаться там.
— Ты куда? — спросил Цзянь Суй.
Цэнь Сяоюань не ответил прямо, вместо этого спросил:
— Всего на минутку. Неужели и минутки без меня не выдержишь?
Цзянь Суй: «...»
Он высвободил руку, бросил «иди уже, пока» и махнул на прощание.
Цэнь Сяоюань остался недоволен: прижал его к кровати, своими феромонами расстегнул ошейник и принялся раз за разом вылизывать оставленный им же укус.
— Скажи, что не можешь без меня. Ну же, скажи.
— Разве можно... заставлять человека такое говорить, — Цзянь Суй из последних сил оттолкнул Альфу и, заметив его помрачневшее лицо, поспешно добавил: — Я всё равно сейчас никуда не могу выйти. Подожду тебя здесь, только ты быстрее уходи и быстрее возвращайся.
— Ты даже не спросишь, куда я иду?
— Так я же только что спросил... Ну ладно, спрошу ещё раз.
Цэнь Сяоюань сказал, что идёт к Шао Хану.
За то, что тот отпустил Цзянь Суя, Цэнь Цилу временно взяла Шао Хана под стражу.
Имея в виду дальнейшее сотрудничество, госпожа Альфа лишь поселила Шао Хана в одном из помещений главной резиденции. Теперь, когда Цэнь Сяоюань вернулся, держать его взаперти больше не имело смысла.
Найти нужного человека для Цэнь Сяоюаня, разумеется, не составляло труда.
Когда Цэнь Сяоюань вернулся, следом за ним шёл Альфа в очках с тонкой золотой оправой.
Шао Хан похудел по сравнению с тем, каким был полмесяца назад, на подбородке пробивалась щетина. Завидев Цзянь Суя, он снова расплылся в своей жутковатой, призрачной улыбке.
— Ты его напугал, — глухо произнёс Цэнь Сяоюань.
— У меня не было злого умысла, ты же знаешь, — Шао Хан шагнул вперёд, покосился на ошейник Омеги, лежавший на прикроватной тумбе, и на его лице проступило понимание. — Мне сказали, будто ты привёз с собой Омегу. Я уж подумал, ты отказался от своего «Дяньсиня».
Цэнь Сяоюань никогда не отличался особой любезностью к посторонним, вот и сейчас бросил без обиняков:
— Хватит болтать. Раз уж ты так падок на сплетни, тебя определят состоять при Цэнь Цилу — гарантированно будешь получать самые свежие, самые смачные новости из первых рук.
— Не стоит, я и раньше наслушался достаточно, — голос Шао Хана оставался всё таким же тонким и холодным. Он повернулся к Цзянь Сую: — Знаешь, у Ланя есть племянник — по степени родства именно ему полагалось бы занять место главы семьи. Жаль только... в десять лет Лань подослал к нему людей, и того отравили, превратив в дурачка.
— Я сказал: не пугай его, — недобро произнёс Цэнь Сяоюань.
— Это чистая правда, Цэнь Цилу знает об этом. Не интересуешься только ты, — Шао Хан снова усмехнулся, а отсмеявшись, сел напротив Цзянь Суя и перешёл к делу: — Твои глаза — глаза Беты.
Радужка у Цзянь Суя была очень тёмной, почти чёрной, — именно поэтому он и не решался поднимать голову на людях.
Боялся выдать себя.
Столько лет прослужив рядом с Цэнь Гуанланем, Шао Хан постоянно прикрывал его тайны, и в подобных делах у него, разумеется, накопился немалый опыт.
— Я могу лишь осветлить цвет твоих глаз, — Шао Хан указал на Цэнь Сяоюаня. — Сделать как у него.
Цзянь Суй машинально спросил:
— А обратно вернуть можно?
— Можно. Я научу тебя, как это сделать.
* * *
Перед уходом Шао Хан сказал Цзянь Сую:
— Если что-то будет не так, приходи в любое время. А если снова захочешь сбежать... — он нарочито посмотрел на Цэнь Сяоюаня, — тоже приходи ко мне. Буду очень рад.
Цэнь Сяоюань, не говоря ни слова, сгрёб Шао Хана за воротник и поволок к двери.
Сегодня правый рукав Шао Хана больше не болтался пусто в воздухе — он был аккуратно завязан узлом.
Цзянь Суй имел все основания подозревать, что раньше мужчина нарочно старался привлечь его внимание к отсутствующей руке.
Но теперь в этом не было нужды.
Финал, которого он сам так и не дождался, всё же обрёл завершённость — в чужой истории.
Из-за провокаций Шао Хана в Цэнь Сяоюане вскипела ярость — звериное начало, свойственное высокоранговым Альфам, в нём всегда проступало особенно отчётливо, — но ради Цзянь Суя он изо всех сил сдерживался, не давая себе воли.
— Я ведь говорил: ты пожалеешь, что не убил меня, — Шао Хан смотрел прямо в глаза Альфе.
Не дожидаясь ответа Цэнь Сяоюаня, Цзянь Суй заговорил первым:
— Он не пожалеет.
— Он слушается меня. Пока я не разрешу, он и пальцем не тронет, — дверь в комнату оставалась открытой, Шао Хан не обернулся, лишь услышал, как Цзянь Суй продолжил: — Он не инструмент. Вы не имеете права так с ним обращаться.
Цзянь Суй хотел сказать это уже очень, очень давно.
Шао Хан хотел, чтобы Альфа положил конец его мучительному остатку жизни.
Но почему?
Почему его освобождение непременно должно обагрить руки Альфы кровью?
— Если ты и правда так хочешь умереть, воткни нож в себя сам, — искренне посоветовал Цзянь Суй.
Шао Хан рассмеялся.
На этот раз он хохотал, схватившись за живот.
Зрелище было под стать фильму ужасов.
Шао Хан хохотал до слёз, и его вечно бесстрастное лицо вдруг обрело непривычную, чрезмерную живость.
Даже Цэнь Сяоюань нахмурился, отпустил его и, отступив на шаг, бросил:
— Хочешь беситься — беситься иди в другом месте.
— Неужели не понимаешь? — Шао Хан выпрямился, оказавшись почти одного роста с Цэнь Сяоюанем; в морщинках у его глаз промелькнуло какое-то чувство, которое чересчур молодой Альфа не сумел бы сразу распознать. — Он о тебе переживает.
Бросив эту фразу так легко, будто ничего не значащую, Шао Хан вышел за дверь.
Это была их последняя встреча — его с этими двумя.
* * *
Несколько дней спустя Шао Ин обнаружила тело своего брата в одном из дворов резиденции Цэнь. Предсмертное письмо, как и сам покойный, оказалось сухим и скучным — в нём по пунктам перечислялись преступления, которые он совершил вместе с Цэнь Гуанланем за все эти годы.
В итоге он так и остался неразрывно связан с Цэнь Гуанланем — до самого конца.
В день похорон веки Шао Ин опухли и покраснели, а под глазами отчётливо темнели синяки.
У могилы Шао Хана лежал букет белых ландышей.
Всю жизнь Цэнь Гуанлань являлся людям под запахом феромонов Шао Хана — мало кто знал, каков был его настоящий, собственный аромат.
Шао Хан знал.
Последней строкой предсмертного письма он оставил просьбу — чтобы сестра возложила на его могилу букет именно этих цветов.
Цэнь Сяоюань взглянул издалека вместе с Цзянь Суем и увёл его прочь. Лишней доброты для чужих людей у него не находилось, и он хотел, чтобы Цзянь Суй тоже её не тратил.
— Он умер, — сказал Цзянь Суй.
— Да, умер, — ответил Цэнь Сяоюань. — Рано или поздно это должно было случиться. Он хотел умереть в тот же день, когда умер Цэнь Гуанлань, просто я тогда не исполнил его желание.
— Почему? — спросил Цзянь Суй.
— Потому что Шао Ин упала передо мной на колени и умоляла. Она знала, что я...
— Нет, я спрашиваю о другом: почему он вообще хотел умереть?
На солнце глаза Цзянь Суя отливали изменённым, светлым оттенком, а на шее красовался особый ошейник Омеги.
И всё же, несмотря ни на что, он оставался самим собой: взгляд ясный и чистый, а вопросы — острые, бьющие прямо в цель.
— Потому что смерть Цэнь Гуанланя подтвердила ему одну вещь.
Цэнь Сяоюань на кладбище легко коснулся губами его глаз.
— В своё время у меня в руках было немало компромата на Цэнь Гуанланя, но последней каплей, что его добила, стало предательство Шао Хана.
Смерть Цэнь Гуанланя подтвердила по меньшей мере одно.
Власть сильнее любви.
А любовь... любовь всё же когда-то была.
Вскоре хлынул ливень, и ландыши перед могилой разлетелись, рассыпавшись на части.
Спустя десяток минут небо вновь прояснилось, и солнечный свет залил землю.
На этом занавес опустился.