Пробираясь сквозь густой лес, они шли вдоль тёмного, будто вымазанного смолой, подземного хода.
Цзянь Суй поскользнулся, и Альфа тут же перехватил его за шиворот.
— Осторожнее, — сказал Цэнь Сяоюань. — Последние дни шли дожди, тут сыро.
В руке у Цэнь Сяоюаня появилась старомодная керосиновая лампа — она отбрасывала слабый свет, освещая путь впереди.
Цэнь Сяоюань шёл первым; чтобы снова не оступиться, Цзянь Суй ухватился за полу его одежды. Совсем как в детстве.
— Этот потайной ход был здесь и раньше? Почему я никогда о нём не знал?
—... Нет. Его прорыли уже после того, как ты ушёл.
Цзянь Суй не успел до конца осмыслить сказанное — Цэнь Сяоюань уже остановился.
— Пришли.
Они снова оказались здесь.
Когда-то это место было домом Цэнь Сяоюаня — резиденцией семьи Цэнь, затерянной в глубине гор.
Вокруг ни души, коридор тонул в непроглядной темноте.
После побега Цзянь Суя Шао Хана заперли, а Цэнь Цилу приказала обыскать особняк сверху донизу — но даже так потайной ход остался незамеченным.
Раз птичка выпорхнула из клетки, оставшееся «убранство» утратило всякий смысл.
Вскоре людей из резиденции убрали, комнаты опустели, и дом снова превратился в заброшенное здание.
Лунный свет струился сквозь окно в сводчатом потолке. Цзянь Суй поднял голову — холодные голубые лучи упали прямо ему на глаза, очертив изящную прямоугольную рамку и высветив истинный, тёмный цвет его радужки.
Тело было измотано до предела, но разум оставался болезненно ясным.
Обернувшись, он увидел, как Альфа без всякого стеснения раздевается прямо посреди холла.
Пиджак Цэнь Сяоюань скинул ещё во время бегства — оставалась лишь белая рубашка, обрисовывающая рельеф его фигуры. Теперь он и вовсе расстегнул пуговицы, обнажив крепкий пресс, старые шрамы — всё это вздымалось и опадало в такт дыханию, залитое лунным светом.
— Где ты ранен? — Цзянь Суй сам шагнул вперёд и спросил.
Цэнь Сяоюань промолчал — лишь взял его за запястье и прижал ладонь к своей раскалённой груди.
Под ладонью гулко и мощно билось сердце, полное жизни.
Цзянь Суй склонил голову, пытаясь разглядеть повреждение, но так ничего и не понял — на теле Альфы не виднелось никаких явных ран.
Семья Цзян не осмелилась бы всерьёз выступить против Цэнь Сяоюаня: случись что, это грозило распрей между двумя родами. Шума, который Цэнь Сяоюань устроил этой ночью, и без того хватило с лихвой — семье Цэнь наверняка придётся давать какое-то объяснение.
Но сейчас Цэнь Сяоюаня это явно не заботило.
— Где всё-таки болит? — Цзянь Суй другой рукой провёл по бровям Цэнь Сяоюаня, по переносице, коснулся каждой черты, вглядываясь так же внимательно. — Глаза болят?
— Поцелуй меня — и всё пройдёт, — сказал Цэнь Сяоюань.
Лунный свет невесомо опускался сверху: один из них стоял в тени, другой — в тусклом полусвете.
Цзянь Суй будто и впрямь поверил. Обхватив лицо Альфы ладонями, он потянулся вперёд и поцеловал его, сам первым коснулся языком, вылизывая осторожно, по-щенячьи. Глаза его закрылись, ресницы мелко дрожали; открыв их снова, он заставил себя не отводить взгляд.
— Ну как, лучше?
— Пока нет.
Цэнь Сяоюань удержал его за затылок, углубляя поцелуй, рукой прижался к спине Беты — они стали ещё ближе друг к другу.
Теперь не только сердце — всем телом он окутывал Цзянь Суя.
Альфе не следовало обнажать свою железу. Не следовало обнажать сердце. Не следовало показывать смертельно уязвимое место...
Цзянь Суй тихо застонал — и даже этот слабый звук Альфа хотел поглотить целиком, до последней ноты.
Огонь, полыхавший в его глазах, зажёг сам Цзянь Суй.
Всё, что не полагалось обнажать, — перед Цзянь Суем он обнажал без остатка.
* * *
На чердаке нашлась аптечка — расположение всех вещей почти не изменилось с того года, когда Цзянь Суй покинул этот дом.
Тогда, будучи взаперти, он толком ничего не успел разглядеть; теперь же, обойдя дом вдоль и поперёк, лишь укрепился в своей догадке.
На боку у Цэнь Сяоюаня и правда темнел лиловый синяк — неизвестно, обо что и когда он ударился. Цзянь Суй спросил, но Альфа лишь сказал, что забыл.
Свет на чердаке лился неярким рассеянным пятном — Цзянь Сую пришлось приглядеться, чтобы разыскать это место. По сравнению с прежними ранами Альфы синяк не стоил и внимания, но он всё равно прижал к нему ладонь.
— Я разотру, и пройдёт, — сказал он.
— Хорошо, — согласился Цэнь Сяоюань.
Цзянь Суй усердно потёр место ушиба несколько раз — и, заметив, что Альфа даже не моргнул, спросил:
— Легче стало?
Цэнь Сяоюань смотрел на него в упор, длинные ресницы опустились, скрывая светлую радужку. Ладонь его скользнула вниз по руке Цзянь Суя и легла поверх его же ладони на своём боку.
— Помедленнее, — хрипло произнёс он. — Больно же.
Цзянь Суй: «...»
— Что перестал тереть? — Цэнь Сяоюань поднял глаза.
— Хватит с тебя, — сухо бросил Цзянь Суй. — Тебе совсем не больно. Опять меня обманываешь.
Так было всегда: сквозь бесчисленные обманы и побеги, петляя, они снова возвращались сюда.
Цзянь Суй и сам удивлялся — страх вдруг куда-то исчез. Может быть, потому что дом опустел, и прежние люди в нём больше не появлялись.
Остались только они с Цэнь Сяоюанем. Только они вдвоём.
— Мне больно, — Альфа снова придвинулся, придавил руку Цзянь Суя своей и стал тереть бок сильнее прежнего, вдавливая его пальцы в упругие мышцы так, что тот и рад бы отдёрнуть руку, да не мог. — Пока ты меня не вылечишь, боль не пройдёт. Цзянь Суй, я послушался тебя, вывел тех двоих из Зоны A. А как же моя награда? Чем ты мне отплатишь?
Цзянь Сую бы насторожиться: Цэнь Сяоюань всегда был таким — умел расти только через боль, и даже смягчившись, охотно пользовался угрозами, чтобы добиться своего.
— Но у меня ничего нет, — сказал Цзянь Суй. — Чем я могу отплатить?
«Должен ли я его удовлетворить?» — подумал он.
— Скажи это сам: я твой, — взгляд Цэнь Сяоюаня пылал.
Он до сих пор помнил слова, что Цзянь Суй сказал на том банкете. Тот поцелуй он не забудет никогда.
Метка, похоже, и правда удалась — оставила несмываемый след в самой глубине души обоих.
Цэнь Сяоюаню требовалось именно это признание. Альфе требовалось, чтобы Цзянь Суй его любил.
— Тогда что мне тебе дать? Я отдам тебе себя.
И Цзянь Суй решился — уступил желанию Альфы.
Пусть всё это было ловушкой, расставленной Цэнь Сяоюанем, но кто прав, а кто виноват, уже не имело значения — слишком многим пришлось пожертвовать по пути.
В конце концов, он хотел лишь одного: быть рядом с Цзянь Суем.
* * *
Лунный свет стелился по каменной дорожке, скользил мимо боковой гостиной, мимо кухни, тянулся вдоль узкого коридора.
Он вёл в прежнюю комнату Цзянь Суя — тесную маленькую комнатку, куда днём заглядывало солнце.
Все его вещи оставались там: стакан для воды, миска и ложка, детский комбинезон на лямках, кожаные туфельки, и ещё — сверкающий значок за конные состязания. Верхом Цзянь Суй никогда не ездил — значок наверняка достался ему от Цэнь Сяоюаня, после того как тот получил награду. Просто красивая вещица, которую он когда-то оставил себе.
Все его вещи оставались там — ни одна не пропала.
Цэнь Сяоюань сохранил их, точно так же, как сохранил обстановку всего дома. Этим способом он удерживал память о тех шести годах.
— Мы оба слишком выросли, — сказал Цзянь Суй. — Так и кровать проломится.
— С чего это она вдруг твоя?
— Моя, и всё тут, — Цзянь Суй вскинул голову, губы скользнули по щеке Альфы. Они вдвоём ютились на узкой кроватке, до нелепого тесно прижавшись друг к другу. — Это же моя комната.
Успокоенный Альфа тут же снова задрал хвост:
— В этом доме всё моё. И ты тоже.
— Ты построил этот потайной ход только после того, как я ушёл? — спросил Цзянь Суй.
* * *
— Сколько на это ушло времени?
* * *
— Как только пробил проход, сразу бросился меня искать?
— Ты искал меня очень долго, — сказал Цзянь Суй.
Цэнь Сяоюань промолчал, лишь чуть крепче сомкнул руки на его талии.
Цзянь Суй придвинулся ближе и поцеловал его в глаза, будто подбирая с земли то самое обрывистое, беззащитное сердце Альфы.
— И вот в итоге ты меня нашёл.
Цзянь Суй умел прощать что угодно.
Только с Цэнь Сяоюанем он всякий раз колебался, взвешивал.
«Если я тебя прощу — буду ли я всё ещё тебя любить?
Если я тебя люблю — как мне тогда простить?
То, что ты меня нашёл, — это и есть итог.
Лучший. И худший одновременно».
После бурной ночи оба порядком вымотались и, тесно прижавшись друг к другу на узкой кровати, уснули.
Когда Цзянь Суй проснулся снова, небо только-только начинало светлеть.
Разбудило его лёгкое покачивание.
Кровать была до жалости узкой — они лежали настолько плотно, что между телами не оставалось ни щели.
Совсем как в детстве: случалось, он вздрагивал во сне, ощутив рядом чужое присутствие, а в следующий миг, распознав знакомый запах феромонов, тело само собой расслаблялось.
И до дифференциации, и после неё Альфа неизменно приходил к нему — точно ребёнок, не способный уснуть без любимой игрушки, — обхватывал рукой его талию и прижимал к себе.
Но это утро отличалось от прежних.
Внизу было пусто — вторжение постороннего тела ощущалось особенно явственно: набухший, отвердевший член Альфы скользил меж его бёдер, до красноты растирая нежную кожу с внутренней стороны. Ни трусов, ни штанов на нём давно не осталось; Цэнь Сяоюань, плотно прижавшись к его спине, снова и снова двигался между его ног. Цзянь Суй ещё пребывал в дрёме, толком не выплыв из сна.
— Проснулся?
Утреннее солнце заливало их обоих светом. Цэнь Сяоюань спрашивал, а сам двигался всё безжалостнее — бёдра врезались в ягодицы Цзянь Суя со звонким, гулким шлепком.
Цзянь Суй ещё толком ничего не понимал, когда чужая ладонь властно стиснула его грудь — из горла вырвался стон, глухой, с носовой хрипотцой. Его брали ещё сонного, и всё его тело мерно покачивалось в такт, а вслед за ним раскачивалась и вся тесная кровать.
Цзянь Суй боялся, что она вот-вот развалится. Потянувшись рукой к своему низу живота, он обнаружил, что сам уже наполовину возбуждён и сочится смазкой — оказывается, удовольствие настигло его ещё во сне.
Пальцы на ногах поджались; тело мягко покачивалось от толчков Альфы. Прошло немало времени, прежде чем он наконец осознал, что происходит.
За ночь цвет его глаз вернулся к изначальному оттенку. Сейчас глаза были полуоткрыты, губы приоткрыты; он тихо поскуливал, жалуясь, что ему больно.
— Где болит? — Цэнь Сяоюань перестал двигаться, развёл его ноги в стороны, склонился и поцеловал раскрасневшуюся кожу между бёдер — мягкую, чуть подрагивающую плоть. — Здесь?
Ноги Цзянь Суя вытянулись было прямо вверх, а затем изогнулись плавной дугой — совсем как у новорождённого ягнёнка, ещё не научившегося владеть собственными конечностями. Он безвольно позволял Цэнь Сяоюаню разворачивать себя, укладывая в нужную позу, пока член скользил вдоль его ягодиц медленными, дразнящими движениями.
Альфа так и оставался раздетым — каждая мышца его тела была безупречна. Цзянь Суй провёл по ней рукой, и в ответ услышал тихий смешок: нравится ли ему?
Цзянь Суй невнятно промычал что-то в ответ и спросил:
— Это мне снится?
— Да, — нарочно подтвердил Цэнь Сяоюань.
Цзянь Суй кивнул и протянул обе руки, требуя, чтобы его подняли, — и сам забрался Альфе на колени.
Его волосы, глаза, чуть вздёрнутый кончик носа — всё это Цэнь Сяоюань любил и теперь целовал по очереди.
Цзянь Суй качнул бёдрами и пару раз провёл рукой по собственному члену.
Для Беты его размер был вполне обычным, но рядом с Цэнь Сяоюанем выглядел, мягко говоря, изящным. Цзянь Суй наклонил голову, свёл их вместе, потёрся своим о член Альфы — кончик оказался слишком чувствительным, и уже через несколько движений он сам не заметил, как начал двигать бёдрами.
Встретившись взглядом с этими бездонными глазами Альфы, он склонил голову набок и чмокнул его в щёку.
— Почему ты не входишь?
— Ты забыл, что обещал мне, — грудь Альфы вздымалась заметнее прежнего; ещё немного — и он бы набросился на Цзянь Суя, но сдержался, лишь прикусил зубами его ухо. — Сам сказал, что на этот раз возьмёшь всё в свои руки.
Цзянь Суй попытался припомнить — действительно, что-то такое было: в туалете они не довели дело до конца, и он вроде бы и правда что-то пообещал Альфе.
Послушно приподняв бёдра, он попытался вобрать в себя собственные пальцы — несколько раз пробовал, кое-как протолкнул их внутрь, но дальше дело не шло. Тогда он взялся за член Альфы и потёрся им о вход, размазывая выступившую смазку, чтобы хоть немного облегчить проникновение.
Кадык Цэнь Сяоюаня дёрнулся; он спросил, не нужна ли помощь. Цзянь Суй ответил, что пока справится сам, — уши у него пылали, и этот же румянец расползался до самых уголков глаз.
— Подожди ещё немного, — попытался он объяснить Альфе. — Я не Омега, у меня само по себе не смазывается. Нужно сначала немного... подготовить.
Цэнь Сяоюань не выдержал и снова повалил его на кровать. Та жалобно скрипнула. Цзянь Суй испуганно распахнул глаза и захлопал ладонями по руке Альфы:
— Не сломай мою кровать!
— Твою кровать я не сломаю. Сломаю только тебя самого.
Проникновение далось нелегко: сколько бы раз они ни были близки прежде, тело Беты по-прежнему с трудом принимало непомерно толстый член Альфы.
Едва введя его наполовину, Цзянь Суй уже взмолился, что больше не выдержит. Цэнь Сяоюань провёл ладонью по его пояснице, а затем заставил и Цзянь Суя погладить себя.
Обжигающее дыхание вырвалось у обоих разом; одним толчком Альфа вошёл до конца, и у Цзянь Суя брызнули слёзы — а его полуопавший член снова вздрогнул и напрягся под шершавыми, огрубевшими пальцами Альфы.
С этого момента каждый толчок обрушивался тяжёлым ударом, и несчастная кровать заскрипела не переставая.
— Сломаюсь, сломаюсь, — взмолился Цзянь Суй. — Я сейчас сломаюсь.
— Малыш, ты же Бета. Забеременеть не сможешь.
Цзянь Суй прекрасно понимал, что Альфа нарочно делает вид, будто не расслышал. Ноги его покачивались в такт толчкам, обвивая крепкую поясницу Цэнь Сяоюаня; он ощущал каждое движение внутри себя, а когда задевало ту самую точку, выгибался навстречу, льнул всем телом к Альфе.
В поле зрения мелькнул снятый ошейник Омеги. Цзянь Суй потянулся, подцепил его кончиками пальцев и приложил кожаный ремешок к собственной шее.
— Тебе нравится, когда я так выгляжу? — спросил он.
Цэнь Сяоюань отбросил мешавший ошейник в сторону, пальцами прошёлся по затылку Цзянь Суя, поцеловал шрам под волосами.
— Мне больше нравится вот так.
Он больше не пытался ставить метку, не кусал — оставлял лишь поцелуи.
Альфа сдерживал инстинктивную звериную натуру, выпуская феромоны лишь наружу, окутывая ими тело Цзянь Суя, — пьянящий древесный аромат оседал на коже, оставляя лёгкое покалывающее ощущение.
Он входил всё глубже, будто хотел вобрать в него даже мошонку.
— Я думал... тебе нравится, — сказал Цзянь Суй. — Ты ведь раньше... отдавал его Цзян Иваню.
Услышав в постели чужое имя, Цэнь Сяоюань мгновенно прищурился.
— Когда это?.. Ты про промежуточный экзамен?
Цзянь Суй промолчал, лишь смотрел на Альфу.
Он помнил: ошейник принадлежал Омеге.
Не ему.
Он был лишь довеском.
Он думал, что был лишь довеском.
Пока Цэнь Сяоюань не рассказал о той сделке с Цзян Иванем.
— На тренировочную площадку пускали только с напарником. Я хотел найти тебя, но ты ведь тогда уже сколотил команду со своим драгоценным старшим соучеником?
До сих пор, стоило Цэнь Сяоюаню заговорить об этом, его лицо мрачнело до предела.
Цзянь Суй вспомнил и попытался прикинуться дурачком:
— Было такое?.. Не помню совсем... а-ах!
Альфа снова задвигался, и Цзянь Суй уронил ошейник, который держал в руке, — тот упал на пол, и никто не обратил на это внимания.
Его так безжалостно брали, что ягодицы уже онемели, соски, распухшие от посасываний, тёрлись о крепкие грудные мышцы Альфы. Он попробовал и сам укусить — раскрыл рот и впился зубами в железу Альфы. Рот наполнился горьковатым привкусом; он покусывал и вылизывал, точно щенок, точащий зубы, тихо поскуливая, и передавал этот вкус обратно Цэнь Сяоюаню.
— Твои феромоны похожи на горькую сливу, — заискивающе проговорил он, надеясь, что Альфа забудет о недавнем разговоре. Глаза его блестели, а царапины, которые он оставлял на спине Цэнь Сяоюаня, тоже напоминали следы щенячьих коготков.
— Хочешь меня укусить — кусай, только полегче, не делай слишком больно, — сказал Цзянь Суй. — Можно, я люблю сладкое. Горькое тоже сойдёт...
Цэнь Сяоюань любил его волосы, глаза — он так сильно любил Цзянь Суя, что хотел отдать ему всё без остатка, вложить в него всего себя без исключения.
Подхватив его на руки, Цэнь Сяоюань наполовину вышел, растягивая вход до предела; между ягодиц Цзянь Суя всё было влажным. Сила у Альфы была слишком велика — болела поясница, болели ноги, болело всё тело, и вместе с тем всё было невыносимо сладко.
Цзянь Суй потянулся рукой к месту их соединения и, коснувшись его, продолжил:
— Ты внутри меня.
Цэнь Сяоюань прижал его к углу стены; одежда на Цзянь Сую висела клочьями, голени беспомощно покачивались в воздухе, и он то и дело срывался на тихие стоны.
Цэнь Сяоюань брал его резко, напролом, снова и снова задевая ту самую точку. Грудь и колени Цзянь Суя раскраснелись, руки дрожали, ноги дрожали — и только огромная плоть внутри него оставалась неизменно твёрдой.
В этой комнате повсюду оставались следы их юности — здесь, ещё подростками, они обнимались, спали на одной кровати.
Теперь всё стало другим, даже запах переменился: горькая слива смешалась со свежAPI Error: Claude's response exceeded the 32000 output token maximum. To configure this behavior, set the CLAUDE_CODE_MAX_OUTPUT_TOKENS environment variable.им, зелёным ароматом вереска. Солнечный свет заливал крепкие, сильные руки Альфы, капли пота стекали по коже, и от их жара Цзянь Суй, казалось, вот-вот расплавится.
Цзянь Суй гладил тело Альфы, касался его шрамов — они не исчезали, как не исчезал и след укуса у него самого на затылке. Но теперь это уже не имело значения.
В момент разрядки он сжал губы, но Цэнь Сяоюань разомкнул их языком, и Цзянь Суй, не в силах сдержать дрожь, кончил, извергая семя волнами. Он размазал его ладонью по прессу Цэнь Сяоюаня, по волоскам внизу живота, по месту их соединения, а Цэнь Сяоюань всё продолжал вбиваться в него — так, что тот содрогался и вскрикивал.
Кровать вот-вот готова была развалиться, а сам он — потерять сознание; он лишь смутно осознавал, что рассвело, что солнечный свет режет глаза — яркий, золотой, льющийся отовсюду, полный жизни, — и в этом сиянии он то проваливался в забытьё, то снова приходил в себя.
— Правда сломаюсь, ты слишком грубо, — под конец Цзянь Суй скривился, готовый расплакаться. — Ты меня совсем не любишь, слова про любовь — обман, я сейчас сломаюсь.
Цэнь Сяоюань жадно поцеловал его, на лбу вздулись вены.
— Я люблю тебя.
Он произнёс только эти три слова.
И Цзянь Суй сразу понял: это правда.
— Тогда кончай уже скорее, — он сам взобрался на Альфу, приподнял бёдра и, насаживаясь на его член, сел до самого конца, глубоко, а поднимаясь, весь дрожал.
Цэнь Сяоюань видел, как входит в него, как растягивает тесный вход, и очень скоро не выдержал — толкнулся бёдрами вверх, вбиваясь резко и звучно. Цзянь Суй попытался отстраниться, но его тут же вжали обратно, до самого конца.
— Я люблю тебя, малыш. Пойдём вместе.
Куда — вместе?
Цзянь Суй заподозрил неладное: наверняка что-то пропустил, а Цэнь Сяоюань нарочно недоговаривает.
Все Цэни — сумасшедшие.
Кажется, он догадался, куда именно: то ли вознестись на седьмое небо, то ли умереть вдвоём.
Альфа безумен.
Но Цзянь Суй здесь, именно потому, что здесь он...
Цэнь Сяоюань продолжал брать его, не давая увернуться, и после ещё десятка толчков наконец содрогнулся и излился внутрь. Цзянь Суй ощутил, как его заполняют до предела; солнечный свет заливал его тело, веки слипались от дремоты.
— Я сплю? — спросил он у Цэнь Сяоюаня.
После бурной ночи оба порядком вымотались и, тесно прижавшись друг к другу на узкой кровати, снова уснули.
Когда Цзянь Суй очнулся, небо едва начало светлеть.
Разбудило его лёгкое покачивание.
Кровать была до жалости узкой — тела соприкасались, не оставляя ни малейшего зазора.
Совсем как в детстве: он вздрагивал во сне, ощутив рядом чужое присутствие, а распознав знакомый запах феромонов, в следующий миг расслаблялся.
И до дифференциации, и после Альфа неизменно приходил к нему — точно ребёнок, не способный уснуть без любимой игрушки, — обнимал рукой за талию и прижимал к груди.
Но это утро вышло иным.
Цзянь Суй ещё пребывал в дрёме, толком не выплыв из сна.
— Проснулся?
Ранний солнечный свет заливал обоих. Цэнь Сяоюань спрашивал.
Цзянь Суй ещё не успел понять, что происходит, — всё его тело мерно покачивалось во сне, а вслед за ним раскачивалась и вся тесная кровать.
Он боялся, что она вот-вот развалится; лишь спустя какое-то время до него дошло, что случилось.
За ночь цвет его глаз вернулся к изначальному оттенку.
— Это мне снится? — невнятно спросил Цзянь Суй.
— Да, — нарочно подтвердил Цэнь Сяоюань.
Цзянь Суй кивнул, протянул руки, требуя, чтобы его подняли, и сам забрался Альфе на колени.
Его волосы, глаза, чуть вздёрнутый кончик носа — всё это Цэнь Сяоюань любил и теперь целовал одно за другим.
Встретившись взглядом с этими бездонными глазами, Цзянь Суй склонил голову набок, чмокнул его в щёку.
— Почему ты не входишь?
— Забыл, что обещал мне, — Альфа прикусил зубами его ухо. — Сам сказал, что в этот раз возьмёшь всё в свои руки.
Цзянь Суй попытался вспомнить — и правда, что-то такое было: в туалете они не довели дело до конца, и он вроде бы действительно что-то пообещал.
* * *
В поле зрения снова мелькнул снятый ошейник Омеги. Цзянь Суй потянулся, подцепил его кончиками пальцев и приложил кожаный ремешок к своей шее.
— Тебе нравится, когда я так выгляжу? — спросил он.
Цэнь Сяоюань отбросил мешавший ошейник в сторону, погладил его затылок, поцеловал шрам под волосами.
— Мне больше нравится вот так.
Он больше не пытался ставить метку, не кусал — оставлял только поцелуи.
Альфа сдерживал инстинктивную звериную натуру, выпуская феромоны лишь наружу; пьянящий древесный аромат оседал на коже Цзянь Суя, оставляя лёгкое покалывание.
— Я думал, тебе нравится, — сказал Цзянь Суй. — Ты ведь раньше... отдавал ошейник Цзян Иваню.
Услышав в постели чужое имя, Цэнь Сяоюань мгновенно прищурился.
— Когда это?.. Ты про промежуточный экзамен?
Цзянь Суй промолчал, лишь смотрел на Альфу.
Он помнил: ошейник принадлежал Омеге.
Не ему.
Он был лишь довеском.
Он думал, что был лишь довеском.
Пока Цэнь Сяоюань не рассказал о той сделке с Цзян Иванем.
— На тренировочную площадку пускали только с напарником. Я хотел найти тебя, но ты ведь уже сколотил команду со своим драгоценным старшим соучеником?
До сих пор, стоило Цэнь Сяоюаню заговорить об этом, его лицо мрачнело до предела.
Цзянь Суй вспомнил и попытался прикинуться дурачком:
— Было такое?.. Совсем не помню... а-ах!
Ошейник выскользнул у него из руки, упал на пол — никто и не обратил внимания.
Он раскрыл рот и впился зубами в железу Альфы. Рот наполнился горьковатым привкусом; он покусывал и вылизывал, точно щенок, точащий зубы, тихо поскуливая, и передавал этот вкус обратно Цэнь Сяоюаню.
— Твои феромоны — как горькая слива, — заискивающе проговорил он, надеясь, что Альфа забудет о недавнем разговоре. Глаза его блестели, а царапины на спине Цэнь Сяоюаня напоминали следы щенячьих коготков.
— Хочешь укусить — кусай, только полегче, не делай слишком больно, — сказал Цзянь Суй. — Можно, я люблю сладкое. Горькое тоже сойдёт...
Цэнь Сяоюань любил его волосы, глаза — так сильно любил Цзянь Суя, что хотел отдать ему всё без остатка.
В этой комнате повсюду оставались следы их юности — здесь, ещё подростками, они обнимались, спали на одной кровати.
Теперь всё стало другим, даже запах переменился: горькая слива смешалась со свежим ароматом вереска. Солнечный свет заливал крепкие руки Альфы, капли пота стекали по коже, и от их жара Цзянь Суй, казалось, вот-вот расплавится.
Цзянь Суй касался его шрамов — они не исчезали, как не исчезал и след укуса у него самого на затылке. Но теперь это уже не имело значения.
Он сжал губы, но Цэнь Сяоюань разомкнул их языком, и Цзянь Суй, не в силах сдержать дрожь, затрепетал.
Кровать вот-вот готова была развалиться, а сам он — потерять сознание; он лишь смутно осознавал, что рассвело, что солнечный свет режет глаза — яркий, золотой, льющийся отовсюду, полный жизни, — и в этом сиянии он то проваливался в забытьё, то снова приходил в себя.
— Правда сломаюсь, ты слишком грубо, — под конец Цзянь Суй скривился, готовый расплакаться. — Ты меня совсем не любишь, слова про любовь — обман, я сейчас сломаюсь.
Цэнь Сяоюань жадно поцеловал его, на лбу вздулись вены.
— Я люблю тебя.
Он произнёс только эти три слова.
И Цзянь Суй сразу понял: это правда.
— Я люблю тебя, малыш. Пойдём вместе.
Куда — вместе?
Цзянь Суй заподозрил неладное: наверняка что-то пропустил, а Цэнь Сяоюань нарочно недоговаривает.
Все Цэни — сумасшедшие.
Кажется, он догадался, куда именно: то ли вознестись на седьмое небо, то ли умереть вдвоём.
Альфа безумен.
Но Цзянь Суй здесь, именно потому, что здесь он...
Когда всё закончилось, солнечный свет всё так же заливал тело Цзянь Суя; сонливость окончательно одолела его, и он снова спросил Цэнь Сяоюаня:
— Это мне снится?
Цэнь Сяоюань ответил: «Нет», — но Цзянь Суй не стал слушать, прижался к его груди и пробормотал:
— Даже во сне ты меня не отпускаешь. Совсем меня загонял.
Цэнь Сяоюань прекрасно знал: тот был в сознании всё это время, лишь нарочно притворялся сонным — так, казалось ему, можно быть смелее. И надо признать, смелости ему сегодня хватило с лихвой.
Разомлевший от сна, Цзянь Суй обнял его за талию и невнятно спросил:
— Куда мы пойдём вместе?
Прошло немало времени, прежде чем в размытом свете утра Цэнь Сяоюань ответил:
— Домой. Вместе.
Раз Цзянь Суй здесь, он готов был отпустить все свои одержимые, безумные мысли.
На рассвете он бережно опустил поцелуй на уголок глаз того, кем дорожил больше всего на свете.
От всех воспоминаний, наполнявших этот дом, можно было отказаться.
Мне нужен только ты.
Потому что ты рядом со мной.
Я готов простить что угодно.