С момента возвращения в Зону A прошло чуть больше месяца.
Цзян Иваня по-прежнему лихорадило по ночам: бьющий через край жар, слепящий туман в голове и тошнота стали лишь самыми безобидными из симптомов. В строгом смысле слова он больше не являлся Омегой. Потеря способности чувствовать чужие феромоны означала лишь одно — его собственные тоже неумолимо угасали.
Прежде он презирал Бет, а теперь пал еще ниже. Он превратился в абсолютную пустышку, в бесполезного калеку.
Узнав, что Юань Юй на самом деле Альфа, Ивань долго не мог понять, зачем тому потребовалось изощренно притворяться Бетой. Впрочем, его любопытство быстро угасло: в конце концов, собственный пуп всегда был для него центром вселенной. Но сейчас, балансируя на грани жизни и смерти в этой жалкой обстановке, он вновь ощутил смутный укол любопытства.
Появление Юань Юя стало для него полной неожиданностью.
— Зачем ты пришел? — спросил Цзян Ивань, недоверчиво сощурившись. — Это Цзянь Суй тебя подослал?
Юань Юй молча поставил на стол пиалу с отваром. От мутной, темной жидкости веяло такой горечью, что Иваня поневоле передёрнуло.
Взгляд Альфы оставался невозмутимым. Проигнорировав вопрос, он спросил о чем-то совершенно постороннем:
— Почему ты сохранил леденец, который тебе дала Наньнань?
— Наньнань? — переспросил Ивань. — Ты про ту девчушку, что угостила меня конфетой той ночью?
В ту ночь в бедняцком квартале ярко пылал костер, а он, съежившись в темном углу, тихо глотал слезы. Девочка подошла и протянула ему на детской ладони лимонный леденец на палочке.
— Она отдала его мне, значит, вещь моя! — огрызнулся Цзян Ивань. — Что хочу, то с ней и…
Юань Юй слушал все так же спокойно. Обычно, когда Цзян Ивань начинал нести вздор, Альфа едва заметно хмурился, но на этот раз его лицо оставалось непроницаемым.
Ивань невольно осекся.
В этой заброшенной усадьбе до него никому не было дела. Волосы его отросли и свисали спутанными прядями, щеки впали, а подбородок заострился, отчего глаза казались неразумно большими. Он нервно сжал губы и наконец выложил правду:
— Когда я удирал в Зону C, у меня ничего с собой не было. Только одежда, что осталась на мне… В моей жизни вообще почти не было вещей, принадлежавших мне по-настоящему. Вот я и захотел… оставить хоть что-то на память, — Ивань косо взглянул на собеседника и строптиво буркнул: — Что, нельзя, что ли? Я что, законы вселенной нарушил?
Он опять пытался храбриться, хотя прекрасно понимал: единственной вещью, принадлежавшей ему без остатка, от начала и до конца, был тот самый грошовый леденец.
Он пришел в этот мир ни с чем — ни с чем и уйдет. В семье Цзян для него больше не было места, а становиться очередной игрушкой в руках семьи Чжао он не желал.
Когда он собственными руками вскрывал себе железу феромонов, пальцы дрожали так сильно, что любой свидетель этой сцены поднял бы его на смех: «Раз ты так боишься боли, откуда в тебе дерзость идти на смерть?»
Но Ивань просто цеплялся за жизнь. Именно потому, что ему было страшно, он и волочил это жалкое существование до сих пор.
Взрослая железа отзывалась дикой, въедливой болью и чесоткой. Чтобы скрыть увечье от чужих глаз, приходилось сутками носить плотную маскировочную накладку из искусственной кожи. Каждая ночь превращалась в пытку, каждый час был отравлен страхом разоблачения. Муки, от которых он раньше бежал бы без оглядки, теперь обрушились на него с удвоенной силой.
Пусть окружающие смеются, пусть называют его дураком и слепым глупцом. Да, он был всего лишь пешкой в чужой партии, но даже теперь, когда его судьбой продолжали распоряжаться другие, он намеревался сделать свой последний ход.
* * *
В Центральном районе высились небоскребы. Из их панорамных окон открывался завораживающий вид на ночные огни Зоны A. Однако в одной из комнат жалюзи были наглухо закрыты, не пропуская наружу ни единого луча.
За дверью дежурила охрана. Внутри стоял отец, тяжело вдыхая, а мать со слезами на глазах сжимала его холодные пальцы:
— Сяо Вань, ну хоть в этот раз будь шелковым, послушай дядю! Выйдешь замуж за человека из семьи Чжао — и до конца дней ни в чем не будешь знать нужды…
— Мои хорошие дни давно закончились, — тихо пробормотал Цзян Ивань.
Мать не расслышала:
— Что ты сказал?
— Почему вы не приходили ко мне раньше? — прямо спросил он.
В глазах матери блеснули слезы, она стала сбивчиво оправдываться: проблемы семьи, вторичная дифференциация его младшей сестры, сотня других «важных» причин…
Ивань слушал вполуха. Какая разница? Не приходили — и бог с ними. Все равно это их последняя встреча, так что пусть тешат себя иллюзиями.
Охранник у дверей дважды постучал по косяку, давая понять, что отведенное время истекло.
Мать, судорожно сжимая насквозь промокший платок, порывисто обняла сына на прощание и вместе с мужем направилась к выходу. В дверях они разминулись с одним из секьюрити.
Цзян Ивань встретился взглядом с человеком в форме охранника — под этой личиной скрывался Юань Юй. Внешне Ивань сохранял невозмутимость, хотя поджилки у него тряслись.
Маршрут был просчитан до мелочей. Появление Цэнь Сяоюаня и Цзянь Суя на банкете должно было отвлечь внимание ищеек семьи Цзян, и в возникшей путанице им предстояло вытащить Иваня из здания.
Цзян Ивань тяжело сглотнул. Ему необходимо найти в себе капли мужества. Из тупика, в котором он оказался, вытащить себя мог только он сам.
* * *
В операторской отключилось питание.
По коридору пронесся дробный гул шагов, быстро угасший вдали.
Цзянь Суй не мог вымолвить ни слова — его губы были смяты жадным, глубоким поцелуем. Едва вырвав секунду на вдох, он пробормотал:
— Они… они уже начали!
— Забудь про них, — невнятно прошептал Цэнь Сяоюань, впиваясь зубами в его нижнюю губу. — Думай обо мне. Люди Цэнь Цилу тоже наверху, никто никого не сцапает. К тому же я сейчас иду на смертельный риск, меня запросто могут ранить… А тебе, получается, плевать на меня, Цзянь Суй?
Альфа сгущал краски нарочно. Да, у него имелись свои счеты, но он жаждал, чтобы Омега помнил: всё это делается ради него. Цэнь Сяоюань хотел намертво выжечь в его памяти эту благодарность, даже если его собственное эгоистичное безумие переходило все границы.
Цзянь Суй на мгновение потерял связь с реальностью.
Будто из дикого бутона выпивали весь нектар — лепестки вымокли, пропитались липкой сладостью под непрерывными, требовательными ласками.
— Не смей сейчас думать о других. Смотри только на меня, — Альфа вскинул голову, и в его взгляде мелькнуло нечто хищное, дикое, словно взрослый леопард сомкнул челюсти на горле юного щенка. — Ты сам сказал: я должен довести тебя до изнеможения.
* * *
Отключение видеонаблюдения не позволяло отследить перемещения побегушников.
Охрана у дверей комнаты Цзян Иваня куда-то сгинула. Когда дверь толкнули, внутри оказалась лишь непроглядная тьма.
Прошло полчаса, но поиски не дали результатов. Цэнь Сяоюань всё это время так и не соизволил покинуть уборную.
В главном зале старший дядя Цзян — усатый глава семейства — поснегровел от ярости. Он отдавал отрывистые приказы перекрыть все выходы и прочесать каждый угол. Банкет только начался, поднимать панику не хотелось, но он ни за что не поверил бы, будто жалкий Цзян Ивань способен сбежать сам, и уж тем более не намеревался позволить кому-то увести добычу у него из-под носа.
Часом позже Цэнь Сяоюань наконец возвратился в зал. На этот раз — один.
Глава семьи Цзян подал знак, и один из его людей немедленно подошел к молодому господину, чтобы аккуратно закинуть удочку.
Выражение лица Сяоюаня было откровенно скверным. Он с порога оборвал расспросы:
— Он устал. Я отправил его отдыхать в номер. Есть какие-то проблемы?
Те двое, что дежурили возле туалета, прекрасно слышали, чем парочка занималась за запертой дверью, поэтому лишних вопросов задавать не стали.
* * *
Этаж, где держали Цзян Иваня, перерыли вверх дном. Когда Цзянь Суй, заметно прихрамывая, поднялся по лестнице, ищейки семьи Цзян уже сместились на другие уровни.
От Цзянь Суя за версту несло тяжелым, подавляющим запахом высокорангового Альфы — да так густо, что дежурившие у пролета охранники поневоле подались назад. Это была свежая метка, обладающая сокрушительной доминантной силой.
Сам Цзянь Суй, казалось, ничего не замечал. Он вежливо кивнул опешившей охране и спокойно пошагал по коридору. Из-за того что в уборной они остановились на полуслове — Цзянь Суй испугался, что они сорвут всю операцию, и заставил Сяоюаня сдержаться, — настроение у Альфы сейчас было явно ниже нуля.
Вспомнив, что́ именно он пообещал Сяоюаню взамен, Цзянь Суй невольно убавил шаг и тут же едва не столкнулся с подвыпившим гостем, поднимавшимся навстречу.
Тот передвигался вразвалочку, опираясь на плечо официанта. Цзянь Суй попытался взять влево, чтобы разминуться, но пьяный вдруг окликнул его:
— Эй! Ты… да, ты! Я тебя… кажись, где-то видел! — С этими словами грузный мужчина махнул рукой официанту, отпуская его.
Цзянь Суй не собирался тратить время на незнакомцев, но, мельком глянув на заплывшее жиром лицо, резко замер.
Официант удалился. Пьяный опёрся о стену и невнятно промямлил:
— Слышь… как тебя звать-то?
Цзянь Суй смерил его холодным взглядом:
— Моя фамилия Цэнь.
Толстяк на секунду завис, а затем пробормотал:
— Из Цэней? Не-е-е, вранье… Что-то я тебя среди них не помню.
— Помнишь. В школе ты поджидал меня у дверей корпуса и не выпускал во двор.
Цзянь Суй узнал его. Это был Альфа из одного класса с Цэнь Сяоюанем. С годами он вырос… и превратился в настоящего борова. Черты лица у него когда-то были неплохими, но теперь утонули в складках жира.
Пьяный, очевидно, не вслушивался в слова. Он сузил глаза и шагнул ближе:
— А глазищи-то у тебя… красивенные.
Цзянь Суй медленно моргнул. Это был не его настоящий цвет глаз — он носил линзы.
Разве нормальные люди не смотрят на человека в целом? В школьные годы этот слизняк регулярно сыпал издевательствами: «Черноглазый, черноглазый… Беты должны сидеть в своей "Клетке" и не высовывать носа!»
— Слышь… так как, говоришь, тебя?..
Толстяк с масляным блеском в глазах подался вперед. Цзянь Суй тоже сделал шаг навстречу.
Раздался глухой, сочный удар, а за ним второй. Кулак с глубоким погружением вошел в мягкое брюхо — ощущение оказалось до тошноты мерзким.
По физической силе Цзянь Суй уступал Альфам, но превосходил Омег. И хотя с Цэнь Сяоюанем ему было не тягаться, Сяоюань являлся исключительным монстром. Три года в Академии Альянса Цзянь Суй сносил нападки вовсе не потому, что не мог дать сдачи, а потому, что ему было запрещено ввязываться в драки.
Теперь же рамки рухнули. Это была их первая встреча после выпуска — и последняя.
Когда Альфа окончательно сполз по стене и отключился, Цзянь Суй слегка наклонил голову и негромко произнес:
— Меня зовут Цэнь Дяньсинь.
* * *
Выше сорок второго этажа начинались владения, не принадлежавшие семье Цзян.
Тот охраняемый пролет, где Цзянь Суй так спокойно кивнул секьюрити, контролировался людьми Цэнь Цилу, отвечавшими за безопасность операции.
Электронный замок звякнул, и спрятавшийся в номере человек нервно вздрогнул.
За панорамным окном во всей красе простирался ночной мегаполис, но находящимся в комнате было не до пейзажей.
Дверь закрылась. Цзянь Суй спросил:
— Старший брат, почему ты один?
Юань Юй, с видом абсолютного спокойствия сидевший на диване, кивнул в сторону дрожащей портьеры.
Услышав знакомый голос, Цзянь Ивань в буквальном смысле на карачках выскочил из засады. Он вцепился в рукав Цзянь Суя, и из его глаз брызнули слезы:
— Цзянь Суй… Цзянь Суй! — Ивань скривил рот и громко зарыдал.
Цзянь Суй опешил и невольно оглянулся на Юань Юя. Тот сухо уронил:
— Не ори. У стен есть уши.
Цзянь Ивань мгновенно осекся, панически зажав рот ладонями.
Цзянь Суй: «…»
Юань Юй повернулся к нему:
— Тебе следовало остаться с Цэнь Сяоюанем. Рядом с ним ты в безопасности.
Юань Юй давно раскусил Альфу: тот долгое время притворялся слепым лишь ради того, чтобы подольше удерживать Цзянь Суя под боком. Только беря в расчет эту преданность, Юань Юй соглашался оставить младшего. Кто без кого не может жить — было очевидно без слов. Ему не нравились методы Сяоюаня, но глупо было отрицать, что рядом с этим хищником Цзянь Сую ничего не угрожает.
Однако Цзянь Суй лишь спокойно качнул головой:
— Я и сам могу за себя постоять. К тому же у него свои задачи… Если бы я мозолил ему глаза, он бы только отвлекался.
* * *
— Что ты сейчас сказал?
Янтарная жидкость в бокале слегка качнулась. Чжао Янци вновь возник перед Цэнь Сяоюанем.
Молодой Альфа чуть приподнял веки, не теряя своей привычной ленивой вальяжности:
— Старик Чжао уже сам обо всем догадался. Зачем переспрашивать?
Чжао Янци холодновато прищурился:
— С какой стати мне верить твоим словам?
Сяоюань слегка наклонил голову и усмехнулся. Он поднял руку, намереваясь небрежно хлопать Чжао Янци по плечу, но телохранители старика сработали оперативно. Впрочем, Альфа оказался быстрее: никто даже не успел разглядеть его движения, как телохранитель уже с грохотом растянулся на полу.
Вокруг раздались испуганные возгласы. Люди семьи Цзян, находившиеся в постоянном напряжении, мгновенно взяли Сяоюаня в кольцо.
Чжао Янци оказался за пределами этого окружения. Сяоюань смерил его ледяным взглядом через головы охранников:
— Не торопись. Скоро сам всё увидишь.
* * *
На десерт подали профитроли-веночки, шифоновый бисквит и мангровый суп с саго.
Ложка в руке Цзян Иваня отчаянно дрожала и с громким звоном упала в пиалу. Он запричитал:
— Я не смогу… Я правда не смогу! Я сейчас умру от страха!
Охрана на верхнем и нижнем уровнях целиком состояла из людей Цэнь Цилу. На этот раз банкетные площади были настолько огромны, что у семьи Цзян просто не хватило собственных людей, и они наняли стороннее агентство — идеальное условие для диверсии.
Группа проникла внутрь через грузовые лифты. Цзян Ивань переоделся в черно-белую форму официанта, а Юань Юй взял на себя роль слуги с подносом.
Сяоюань, конечно, никогда бы не отпустил Цзянь Суя в опасную зону. Для вида Цзянь Суй пообещал, что будет сидеть в отведенном номере и ждать, пока уляжется пыль, чтобы затем вместе со всеми покинуть здание.
Но вот они здесь.
Кусочек манго таял во рту приятной кислинкой. Цзянь Суй отправил в рот пару ложек сладкого супа с саго. Его губы были заняты неторопливым жеванием, поэтому он выждал, проглотил угощение и только потом ответил:
— Ты справишься.
Ивань посмотрел на него с лицом человека, идущего на эшафот:
— Не справлюсь!
Цэнь Цилу изначально скептически относилась к этой затее. Цзян Ивань был слишком непредсказуемым звеном; один только инструктаж о том, как держать язык за зубами и скрывать повреждение железы, потребовал уймы сил. Она искренне сомневалась, что у Иваня хватит духу выйти к публике и открыто пойти против вырастившей его семьи.
Ивань действительно дрожал так, что поджилки сгибались. Но он понимал: если он ничего не сделает, люди Цэнь Цилу снаружи просто пустят его в расход…
— Цэнь Сяоюань, должно быть, уже начал, — напомнил Юань Юй и добавил, глянув на младшего: — Ты что, проголодался?
Цзянь Суй кивнул и слизнул с уголка губ нежный сливочный крем, оставшийся от профитроля.
Цзян Ивань с выражением полного отчаяния смотрел на этих двоих. Как они могут быть настолько спокойны?! Цзянь Суй слегка удивился его вопросу и простодушно заметил:
— Страх страхом, а обед по расписанию.
Когда они с Юань Юем только прибыли в Зону A, они были всего лишь подростками. Бет обучали строгому этикету, прежде чем доверить служение высокоранговым Альфам. За время этой «учебы» не один человек отправился на тот свет — тихо, без лишнего шума. Их жизни стоили дешевле породистых собак, а внутри коллектива кипели постоянная грызня и предательства.
Юань Юй познал эту грязь в полной мере.
Большинство Альф не таскали своих компаньонов за собой круглые сутки. Цэнь Сяоюань был редким исключением, из-за чего Цзянь Суй стал особым случаем и видел изнанку этого мира куда меньше других.
Юань Юй искренне ненавидел и Зону A, и всех Альф без исключения. Когда срок его контракта истек, он поклялся, что больше никогда не ступит на эту землю. Из-за многолетнего применения запрещенных супрессоров уровень феромонов в его организме упал до минимума, а побочные эффекты от препаратов не позволяли стабильно удерживать форму Альфы. Каждая утечка феромонов отзывалась мучительной болью, будто железу разрывало на части.
Ежемесячные инъекции стали суровой необходимостью: они позволяли ему выдавать себя за Бету и спасали от приступов. Но для проникновения в Зону A ему потребовался статус Альфы.
Шел девятнадцатый день с его возвращения, и Юань Юй постепенно снова привыкал к этой боли.
* * *
Уйти просто так Цзян Ивань не мог.
Семья Цзян намеревалась использовать его как разменную монету, семья Чжао жаждала заполучить его для тешения собственных пороков, а Цэнь Цилу, всегда ставившая во главу угла выгоду, ни за что бы не упустила такую козырную карту. Обстоятельства сошлись так, что у него просто не осталось иного выбора, кроме как сделать этот шаг самому.
Пальцы Иваня, сжимавшие ручку сервировочной тележки, заметно дрожали. Юань Юй неожиданно перехватил его руку и что-то тихо скользнуло в карман Иваня.
Тот опешил. Пальцы одеревенели, и он даже не сразу сообразил выпростать руку, чтобы проверить содержимое.
Выражение лица Юань Юя оставалось непроницаемым:
— Я пришел, чтобы вернуть тебе это. Удачи.
Цзян Иваня озарила страшная догадка:
— Ты… ты сунул мне мини-бомбу?!
На обычно бесстрастном лице Юань Юя впервые отразилось глубокое человеческое недоумение.
Ивань же окончательно укрепился в своей мысли:
— Так и знал!.. Вы все думаете, что я оттуда не вернусь, и хотите, чтобы я подорвал себя вместе с дядей!
Цзянь Суй положил ладонь ему на плечо, отправляя в рот очередной кусочек бисквита:
— Вовсе нет. Мы идем с тобой.
Ивань замер. Первым порывом было выкрикнуть «нет!», но тут же осекся: а почему, собственно, «нет»? Раньше он заботился лишь о своей шкуре, но теперь все изменилось. Если и жить — то ради себя, и ради себя идти до конца…
— Если меня не будет рядом, Цэнь Сяоюань непременно натворит глупостей и покалечится. Я должен за ним присмотреть, — Цзянь Суй проглотил сладость и закончил абсолютно будничным тоном: — Ты не умрешь. Старший брат не хочет твоей смерти.
Юань Юй отвернулся:
— Я ничего такого не говорил.
* * *
В главном зале царил хаос.
Цэнь Сяоюань демонстративно поднял открытые ладони, и толпа вокруг него мгновенно подалась назад.
— Я пальцем никого не трогал, — Альфа хищно улыбнулся, и в его голосе зазвенели искушающие нотки. — Не верите — спросите старика Чжао.
Его взгляд, острый и холодный, вонзился в Чжао Янци.
Тот помедлил пару секунд, анализируя ситуацию, а затем добродушно рассмеялся:
— И то правда. Мои люди просто перенервничали, прошу прощения.
Раз уж главный фигурант инцидента замял дело, окружившим Сяоюаня ищейкам семьи Цзян пришлось отступить.
Но в следующий миг Цэнь Сяоюань небрежно бросил в пространство:
— Семья Цзян перекрыла весь отель. Теперь отсюда никто не выйдет.
По залу прокатился тревожный шепоток. Семью Цзян застали врасплох.
Усатый глава семейства тут же выступил вперед, пытаясь погасить панику, и направился прямиком к Сяоюаню:
— Молодой господин Цэнь изволит шутить! Банкет в самом разгаре, с чего бы гостям разъезжаться? Мы лишь заботимся об общей безопасности. Вдруг кто-то из недобросовестных визитеров затеет дурное… Это будет нехорошо.
— А если я прямо сейчас захочу уйти? — с откровенным вызовом спросил Сяоюань.
Глава клана Цзян усмехнулся:
— Насколько я помню, молодой господин Цэнь прибыл сюда с Омегой. Куда же вы так спешите, что готовы бросить своего спутника?
Сяоюань спросил прямо:
— Кого ищут твои ищейки?
В коридорах действительно виднелись суетящиеся охранники, и среди гостей снова зазмеились слухи.
Глава клана Цзян парировал:
— Как думаете, кого? Я лишь надеюсь, что прошлые неприятности не повторятся. — Он сделал многозначительную паузу, переведя взгляд с Сяоюаня на Чжао Янци. — В конце концов, ваш Омега всё еще ждет вас.
Слово «ваш» он выделил особой интонацией. Поскольку Цзян Ивань так и не появился, многие присутствующие, поддавшись намекам семьи Цзян, решили, будто к его исчезновению приложил руку Сяоюань.
— Я знаю его! Я знаю, кто он такой! — неожиданно взрезал тишину вопль.
Голос прозвучал из глубины толпы — громко, дико, совершенно невпопад.
Десятки голов разом повернулись на звук.
Из рядов гостей, тяжело дыша и едва держась на ногах, вывалился грузный мужчина. Лицо его пылало пьяным румянцем, одежда растрепалась. Одной рукой он судорожно держался за ушибленный живот, а другой, дрожащей, тыкал в сторону Сяоюаня. Из-за пьяной трясучки палец указывал куда-то в пустой воздух рядом с ним:
— Он… он никакой не Омега! Он тот самый компаньон-ученик! Дрянь! Он обычный Бета!
Легкая, опасная улыбка на губах Сяоюаня мгновенно угасла. В его глазах вспыхнула чистая, небывалая лютость.
Толстяк, тряся жировыми складками, повернулся к публике и заорал во весь голос:
— Он еще и подрался со мной! Он не Омега! Он Бета! Я помню его, он компаньон-ученик Цэнь Сяоюаня!
В толпе мгновенно вспыхнули шепотки:
— А ведь и правда похоже…
— Я тоже вроде бы что-то такое припоминаю…
— Ничего себе! У семьи Цэнь совсем совести нет — так откровенно всех дурить?
Вектор внимания мгновенно сместился. Сяоюань сделал шаг вперед, но путь ему тут же преградили люди семьи Цзян.
— Что это молодой господин Цэнь затевает? — провокационно спросил глава семейства.
— Он слишком орет, — отрывисто проронил Сяоюань. И добавил: — Думаю, если я разорву ему пасть, станет тише.
Никакого сдерживания, никакого желания ублажить публику или сыграть по правилам светского этикета.
«И как только семья Цэнь собирается доверить дело такому дикарю?» — зашептались в толпе с сожалением и качанием голов.
Вот только Сяоюаню было глубоко плевать на их мнение. А когда человеку нечего терять в чужих глазах, его уже ничего не сдерживает.
Если Цэнь Сяоюань решил что-то сделать, остановить его было невозможно.
Когда первая юшка хлынула из разбитого носа толстяка на паркет, визг женщин испугал оркестр: смычок сорвался со струн, издав дикий, режущий слух фальшивый аккорд.
Альфа, похоже, перебрал лишнего: помимо первого дикого вопля, дальше он лишь подвывал, как забитая свинья, а под конец и вовсе заходил истерическим хриплым хохотом.
Сцена выглядела жутко и противоестественно. Никто не смел вмешаться.
Кто-то из присутствующих узнал в жертве избиения бракованного Альфу, отлученного от основной ветви своего семейства.
Тот что-то непрерывно бормотал. Музыка смолкла, и в наступившей тишине его хриплый шепот прозвучал отчетливо:
— Ты путаешься с Бетой… Тебе конец! Ха-ха, тебе конец, Цэнь Сяоюань! Твоя жизнь закончена!..
Именно в этот момент в зал вошел Цзянь Суй.
Толпа расступилась перед ним. Яркий свет люстр заливал пространство, выхватывая из полумрака безупречное, будто высеченное из мрамора лицо Сяоюаня. В его взгляде читалась безжалостность божества, карающего смертных.
— Я передумал, — ровно произнес Сяоюань. — Я оставлю тебе язык.
Сжав пальцы в кулак, он стер чужую кровь с костяшек. На этот раз кровь была не его собственной.
Он встряхнул избитого за грудки, поворачивая лицом к замершей публике, а сам обвел присутствующих ледяным, торжествующим взглядом:
— Я действительно с ним.