— У тебя обо мне сложилось какое-то превратное представление? — Кан Кэ изогнул бровь, смерив собеседника трезвым взглядом. — Мой санаторий — не заповедник для вымирающих видов. Затаскивать сюда всех подряд я не намерен.
Ему уже доводилось слышать, что в Управлении полно энтузиастов, обожающих корчить из себя благодетелей и укрывать «исчезающие расы». Но с его точки зрения… запереть целый народ в изолированном от внешнего мира убежище — значит сбежать от проблемы, а не решить её.
На то, как Рейвен пытался вытащить Ириэля, Кан Кэ ещё мог закрыть глаза. Он знал: даже оставшись в санатории, этот владыка всё равно вернётся на континент Роман, чтобы спасти своих сородичей. Но тащить в обитель весь народ фей?
— Премного благодарен, но нет, — отрезанно высказался Директор. — Эту обитель… кхм, этот санаторий я обустраивал для себя. Мне здесь век закорачивать. С какой стати я должен заселять его целым народом фей?
Чао Цы уже приготовился съязвить: «Ну и жестоко же ты его отшил, хорошо хоть Ириэль в беспамятстве…» — но слова застряли у него в горле.
Он впал в ступор.
Фраза Директора… если вдуматься, от неё жуткие мурашки бегут по коже.
Фей, значит, заселять нельзя. А нас, сотрудников, выходит, можно?
Ха-ха… Неужели этот черноволосый бог собирается привязать нас к себе до конца своих дней?
Кот замер, словно вымер, и больше не издавал ни звука. А вот грибочек, наоборот, опустил голову, помялся в сомнениях, но когда снова взглянул на Кан Кэ, в его взоре читалась непреклонная решимость.
— Забирать их в санаторий не нужно, — проговорил Рейвен. Голос его звучал глухо, будто он шаг за шагом сдирал с себя застарелую, загноившуюся плоть давних обид. — Но… Господин директор, вы можете обратить время вспять?
Он выдержал паузу и твёрдо закончил:
— Я обязан их спасти.
Ненависть к феям, ненависть к самому себе — всё это, казавшееся прежде невыносимой тяжестью, вдруг спало с его плеч. Словно рухнули невидимые оковы. И та заветная земля, тот идеальный мир, который он в далеком детстве тысячу раз обсуждал с родителями, снова стал чистым и близким.
Слепая ярость, горечь, отвращение — всё рассеялось, точно дурной туман. Рейвен словно вернулся в те дни, когда отец и мать учили его мудрости правления и равновесию сил. Он не был глуп; просто груз пролитой крови давным-давно придавил его к земле. Лишь переставая думать и зажмуриваясь перед грязью, скрытой за фасадом власти, он мог урвать хоть глоток воздуха.
Теперь же он открыл глаза. Посмотрел прямо в лицо реальности и произнёс:
— Господин директор, отныне я — новый маркиз Юго-Запада. Феи — подданные моих земель. Если их истребят за одну ночь прямо у меня под носом, разыграется конфуз: выйдет, будто я абсолютно беспомощен.
— К тому же на юге живут не только феи, но и эльфы с гномами. Они лишь делают вид, будто ушли от мира, но стычки с людьми там не прекращаются. Чтобы удержать Юго-Запад, нечеловеческие расы необходимо подчинить. Но если они увидят, что сталось с феями, с какой стати им верить, будто я способен их защитить?
Рейвен уверенно подвёл итог:
— А значит, если я хочу усесться на престол в столице и выстроить тот порядок, о котором вы говорили, фей придётся спасать.
Чао Цы с изумлением уставился на Рейвена:
— Вот так диковина. Ты что, сегодня решил наконец распечатать свой мозг?
Если память ему не изменяла, в хрониках, найденных в замковом кабинете, четко говорилось: между феями и Рейвеном Эльдорией лежала кровная месть за гибель близких. И после этого он ещё убеждает Директора спасти их?
Чао Цы прищурил светлые, точно прозрачный хрусталь, глаза.
«Тск… Неисправимый идеалист».
Не по пути им. С такими людьми он катастрофически не сходился. Чао Цы искренне не понимал, как можно рисковать шкурой и рвать жилы ради какого-то эфемерного идеала, ради дела, которое тебя даже не касается.
К тому же подобные типы слишком хрупки. Чуть надавишь — и они предпочтут разбиться вдребезги, чем уступить… Эх, перед глазами снова всплыл тот наивный дурачок-директор из прошлого.
Он отвлекся на пару секунд, размышляя, надежно ли укрыты его собственные кости. По идее, после всех приложенных усилий тот бедолага уже должен был благополучно переродиться…
Когда он вернулся к реальности, Кан Кэ уже принял предложение Рейвена.
— Помочь-то я могу, — отозвался Кан Кэ. — Вот только ты знаешь, где именно они погибли?
Ему ведь нужны трупы, чтобы творить чудеса, верно?
Рейвен опешил:
— Э-э… Будь у нас хоть один живой, я мог бы применить алхимию и выследить остальных по собственной крови…
Но в том и загвоздка: феи перебиты до единого. Какая тут слежка? А чтобы появились выжившие, надо сперва найти тела и воскресить их…
Кан Кэ без лишних слов разрубил этот замкнутый круг:
— Отматывать время не придётся. Я могу просто перенести нас в прошлое. Готовьтесь, а я пока разбужу Ириэля.
* * *
Переносить живых людей в прошлое — задача куда более хлопотная, чем просто повернуть время вспять. Главное правило — во избежание временного парадокса ни в коем случае нельзя попадаться на глаза самому себе из прошлого.
Иными словами, как бы Кан Кэ ни хотелось остаться в обители и бездельничать, ему придётся избегать встречи с тем Кан Кэ, который в тот самый час валялся в кровати…
«Вот уж точно: сперва сладкое, потом горькое», — вздохнул Директор, таща за шиворот Ириэля к узкой тропе, где его дожидались остальные.
Он мог бы просто выставить Рейвена и компанию в прошлое, а сам остаться. Но без его маскировки прошлые системы моментально запеленгуют их присутствие. Когда на экране выскочат два отряда одинаковых сущностей, временного парадокса не миновать.
Вынужденный лично взяться за дело, Директор слегка пал духом. Ему куда больше нравилось быть домоседом, лопать драконий корм и отправляться в зрительный зал.
— Готовы? Выходим.
Для нынешнего Кан Кэ поворот времени вспять не представлял ни малейшего труда. Большинство законов мироздания — да и сами стражи этих законов — превратились для него в пустой звук.
Он спокойно увлёк за собой целую кавалькаду «нахлебников». Всего пара мгновений — и они уже твердо стояли на земле. Кан Кэ бросил взгляд на небо: палящее солнце замерло в самом зените. Полдень.
Рейвен мгновенно достал маятник Деус-Крамон и полоснул по ладони. Из двухдюймовой раны вырвался мягкий зеленоватый свет. Маятник, словно стрелка компаса, взмыл в воздух и указал направление:
— Туда!
Следом за указывающим артефактом они вышли к заброшенному руднику.
Перед входом в шахту громоздились кучи каменного мусора, а под ногами валялся брошенный инвентарь.
Рейвен на мгновение нахмурился, а затем вспомнил:
— В этой шахте когда-то хлынула Черная топь — странный селевой поток, заражавший каждого, кто его касался, проклятием Черной смерти.
— После катастрофы рудник забросили. Со временем топь отступила, но здешние жители всё равно боялись подходить к шахтам. В итоге место выкупил какой-то дворянин и устроил тут подпольный аукцион.
Если бы здесь присутствовал тот, кто читал послание костяной птицы, он бы несказанно удивился: нападение фей на аукцион произошло ближе к вечеру. Почему же сейчас, в самый полдень, маятник указывает, что все феи уже внутри?
Увы, послания никто из них не видел, поэтому Кан Кэ лишь небрежно спросил:
— Ты тут бывал? И что покупал?
— Картину, — откликнулся Рейвен, выступая в роли проводника. — Ничего секретного, обычный портрет Бога Сна.
Кан Кэ изогнул бровь. С какой стати тащить обычное полотно на подпольные торги?
Рейвен почесал щеку, принимаясь объяснять положение дел на континенте Роман Директору, который до сих пор откровенно пинал балду и не особо вникал в местную обстановку:
— Тысячу лет назад, когда Святилище набрало силу, на континенте ввели строжайшую цензуру на живопись, литературу и театр. Единственным богом, которого дозволено воспевать, остался Бог Света.
— Бог Сна, Богиня Ночи… Любые произведения, где славят иных богов, караются Святилищем. Поэтому творцам, желающим сохранить свободу мысли, приходится сотрудничать с подпольными аукционами.
Именно поэтому за истинными шедеврами приходилось идти на нелегальные торги.
Кан Кэ слушал его, параллельно поглядывая на темные зевы пустых шахт:
— Тогда почему здесь нет охраны?
По идее, чтобы уберечься от ищеек Святилища, хозяин аукциона должен был расставить своих людей под видом шахтеров для слежки.
Он подождал пару секунд. Ответа не последовало.
Кан Кэ повернул голову.
Никого.
Все исчезли.
И Рейвен, шагавший впереди, и серый кот с Ириэлем позади — исчезли без следа. Вокруг простиралась лишь мертвая, опустевшая шахта.
Из темного жерла горной выработки потянул ледяной сквозняк, принесший густой, свежий запах железной ржавчины и крови.
[Жив... пшш... поч... пшш.]
Кан Кэ поджал губы и тяжело нахмурился. Шагнув во мрак шахты, он двинулся вперед.
Кровь. Огромные пласты крови запятнали каменный пол и выпирающие скальные своды.
Каждая капля стекала изящной дугой, словно кто-то использовал алые брызги вместо красок, создавая живописное полотно, дышащее смертью и изощрённой красотой.
Следом за этим жутким рисунком Кан Кэ уходил всё глубже. Сперва ему попались одинокие трупы: тела были зафиксированы в грациозных, живых позах — кто-то замер в сольном танце, кто-то образовал хоровод из трех-четырех фигур.
Дальше появились «летающие феи», подвешенные под самым потолком шахты, манерные актеры на импровизированной сцене и музыканты с инструментами внизу.
И наконец — самый конец туннеля.
Там, где должен был располагаться аукционный зал, возвышалась исполинская, застывшая в танце скульптура Тысячерукой Гуаньинь.
Всё это выглядело дико и абсурдно: и «летающие феи», и актеры с их утонченными азиатскими образами совершенно не вязались с глубокими, резкими чертами лиц местных жителей.
Но когда Кан Кэ встретился взглядом с этими вытаращенными, налитыми кровью глазами, в которых застыл нечеловеческий ужас, чужеродные элементы неожиданно слились в единую картину «безысходного кошмара».
Взгляд Кан Кэ скользнул к вершине этой сороконожной фигуры. Во главе стоял знакомый силуэт.
Главный танцор чуть склонил голову: одна ладонь была приподнята, пальцы второй согнуты в ритуальном жесте. Лик выражал божественную торжественность, а глаза были плотно сомкнуты.
Тонкие веки уродливо провалились внутрь — вокруг пустых глазниц остались четкие отпечатки пальцев, вырвавших его стеклянистые очи.
Это был Чао Цы, лишенный своих хрустальных глаз.
За его спиной замер Рейвен, чья левая рука, все еще сжимавшая маятник, была начисто отрублена.
А за Рейвеном стоял Ириэль: из его груди вырвали «сердце свободы», а голень была отсечена наполовину.
На их телах не имелось ни единой лишней царапины. Убийца работал с аккуратностью скульптора-таксидермиста: осторожно удалил то, что посчитал лишним, а затем придал телам нужные позы и выставил их на этот безумный подиум.
Хуань вошел следом. Увидев это жуткое и прекрасное зрелище, он на мгновение замер, а затем с искренним интересом принялся разглядывать «шедевр»:
— И это — твой самый сокровенный страх? — Он усмехнулся. Судя по стилю, работа вполне могла принадлежать его собственным рукам. — Ты что… боишься меня?
Кан Кэ смерил его ледяным взглядом:
— Боюсь превратиться в такого же уродца, как ты.
Клик!
Над сценой вспыхнули магические кристаллы. Послушные невидимой воле, «танцоры» на подмостках и в зале пришли в движение.
С выражением глубочайшего благоговения на застывших лицах они затянули молитвенные гимны. В воздухе переплелись визгливые рулады пекинской оперы, шаманские заклинания, буддийские сутры и церковные псалмы.
Голоса сливались в оглушительную, фантасмагоричную какофонию.
Когда последняя нота затихла в темноте, кто-то невидимый тихо закашлялся и неторопливо похлопал в ладоши.
В этом кашле слышалась явная насмешка.
С небес пролилось святое благословение… Божество одарило своей улыбкой этот крошечный хаос, с удовольствием смакуя представленное зрелище.
Оценив всю красоту этого чудовищно изощренного безумия, Хуань вновь прислушался к своим ощущениям:
— И всё-таки ты чертовски на меня похож.
Кан Кэ сжал кулаки и процедил:
— Ты ещё попизди мне тут.