Глава 63. Кажется, новый сотрудник — отпетый лицемер
Казмир одним лишь своим видом умудрился настроить против себя всех коллег, но, похоже, его это нисколько не волновало. Сказав то, что считал нужным, он погрузился в молчание.
Однако на этот раз никто больше не считал верзилу-новичка «простаком».
Сотрудники гурьбой облепили Кан Кэ: кто-то измерял температуру, кто-то заботливо набрасывал теплую одежду.
N словно случайно взмахнул широким рукавом, оттесняя нового коллегу:
— Раз уж вы немощны, не стоит изнурять себя понапрасну. У меня уже сложился общий план по спасению нового мира, до завтрашнего утра подготовлю подробный отчёт. Господину директору не о чем беспокоиться, отдыхайте сегодня.
Все ошеломлённо замерли.
Чёрт возьми! Ишь какой хитрый — взвалил на себя отчёт, чтобы выслужиться перед директором!
Кан Кэ вовремя поднял руку, пресекая войну за благосклонность в самом зародыше:
— В этом нет необходимости.
Он сухо закашлялся. Лёгкий румянец, проступивший на щеках, лишь подчеркнул болезненную бледность кожи:
— Это вряд ли обычный недуг. Уход, как при лихорадке, здесь не поможет. Возвращайтесь к своим делам. Кто устроил пир — продолжайте. Казмир? Идём со мной, нужно осмотреть механического врача.
Так Кан Кэ решительно задушил на корню спевшуюся было драму.
* * *
После того как Казмир проверил и наладил механического врача, Система всё же упрямо попробовал уговорить Кан Кэ лечь в палату.
Палаты санатория заключали в себе созданный Яхве закон причинно-следственных связей и могли исцелить подавляющее большинство недугов. Почему же на Кан Кэ это не оказывало ни малейшего воздействия?
"Спецпрепараты, что я выпросил у фармакологов, тоже не дали эффекта, — с тоской произнёс Система. — Неужели теперь так и придётся терпеть эти приступы, и ничего нельзя сделать?"
Кан Кэ полагал, что способ всё же есть. Например — прикончить собственную вторую половину... В конце концов, если вдуматься, вероятность того, что очаг болезни находится на Хуане, а он сам лишь отражает его состояние, была крайне высока.
Это напоминало зеркало.
Сторона «А» — Хуань — заболела, из-за чего сторона «Б» — Кан Кэ — тоже выглядела нездоровой. Чтобы исцелиться, нужно было лечить настоящего больного на стороне «А». Набивать лекарствами сторону «Б» не имело никакого смысла.
Кан Кэ вернулся вместе с Казмиром к пиршественному столу. Прогнав пару стаек студентов, пытавшихся стянуть хмельное, он посмотрел на взрослых трудяг, которым надлежало стеречь винный чан. Те уже упились в дым и сидели ровным рядком.
Манеры у всех оказались неожиданно приличными: все смирно восседали за длинным столом и с остекленевшими глазами по очереди издавали икоту.
Бальдр, уткнувшись носом в грудь, бубнил себе под нос. Кан Кэ наклонился послушать — тот зачитывал план работ на завтра:
— Нужно объяснить... ик!..почему больше нет... Божественной сущности... ик! Объяснить... возвращение деспота...
Сидевший по соседству деспот собственной персоной проливал горькие слёзы, точно промокший гриб:
— Половина... даже меньше половины дня отпуска! И сегодня вечером ещё отчёт писать, а завтра спозаранку снова на выезд... Бесконечная писанина... бесконечные грядки... А-а-а!! Да что это за отпуск такой, если на нём нужно писать отчёты?!
Джульетта, веселая и навеселе, громко хохотала. Похоже, возвращение брата и рухнувшие надежды на престол ничуть её не огорчали — она лишь от души злорадствовала:
— Это называе-е-ется... ик! Не умеешь рулить командой — вкалывай до самой смерти...
На самом краю стола в ряд восседали N, Сяо Пэйн и Ириэль — точные копии бездушных марионеток. Стоило лунному свету упасть на них, как работяги поблекли и превратились в каменные изваяния, и лишь густой дух офисного рабства витал в воздухе.
Кан Кэ молча перевёл взгляд. Выглядели они и впрямь жалко.
— Завтра выделим ещё один день отдыха.
Разумное чередование труда и отдыха способно повысить производительность сотрудников.
* * *
Праздничный пир разошёлся лишь в час ночи.
Помывшись и забравшись под одеяло, Кан Кэ всё ещё ощущал тяжесть в голове.
То ли из-за недомогания, то ли по иной причине, под утро, около двух часов, его сморил кошмар. Ему приснился бесконечный подземный ход, по которому он брёл, опираясь на каменную стену.
В сумрачном туннеле горел лишь один источник света — покачивающийся в его руке бумажный фонарь.
Стены покрывала сырость, по камню струилась густая, липкая жижа.
Кан Кэ спокойным взглядом окинул свои пальцы при свете свечи — на подушечках алела свежая кровь.
Он помнил это место. В те времена его звали Юйшуй. Это были подземелья, предназначенные для «живых жертв».
Пройди чуть дальше — и покажутся каменные гроты, до отказа забитые грязными, оборванными «двуногими овцами». Ещё живыми, уже мёртвыми, и теми, кто пытался бежать, но был пойман и избит до полусмерти...
Отчаяние, ненависть, боль — эти тёмные чувства сплетались с дыханием смерти, и подобного яда хватало, чтобы совратить жертвенное божество на путь зла.
На его беду, этим самым жертвенным божеством оказался он сам.
Кан Кэ поднял фонарь, пристально всматриваясь в темноту.
Всё это произошло в неизмеримо далёком прошлом. С теми жертвами он тогда поступил как должно: кого спасти — спас, кого выпроводить на перерождение — выпроводил... Обычно людям снится то, что не нашло завершения. Так почему же спустя столько лет он снова видит этот сон?
Чем верить в душевные терзания, он скорее готов был поверить, что какой-то бессовестный тип, пользуясь их связью, беззастенчиво роется в его памяти.
Гул, похожий на рёв мощного двигателя или пролетающего бомбардировщика, неожиданно разорвал тишину туннеля, донесясь из непроглядной тьмы.
Кан Кэ замёрз на месте. Спустя мгновение он едва слышно вздохнул и поднял фонарь в сторону гула.
Это был не шум механизмов. Так звучали миры, пожирающие друг друга — звук, близкий к творившемуся внутри чёрных дыр. На пятьдесят семь октав ниже первой октавы — человеческий слух не способен уловить подобную частоту.
Но как воля мира — особенно мира, разодранного и поглощённого по частям, — Кан Кэ помнил этот гул так, словно он выжжен на его сущности.
Держа бумажный фонарь, он шагнул вперёд. В каменных гротах, где прежде ютились «двуногие овцы», теперь клубились клочья тумана. В них проецировались картины того, как его терзают и пожирают до единой крошки. Чуть дальше виднелись точно такие же сцены.
Но он различал нюансы.
Как человек узнаёт лица, так и он видел: в каждом эпизоде окружение и нападавшие разнились, и лишь у жертвы всегда оставалась одна до боли знакомая деталь.
Вероятно, то был исток Хуаня — крошечный осколок вселенной. Настолько мизерный, что Кан Кэ, не раз возвращаясь к месту гибели и проверяя осколки, так и не заметил его утраты.
Он прошёл мимо двух десятков гротов, глядя на двадцать разных туманных картин. Вывод напрашивался сам собой: после того как он сам слился с неким миром западного фэнтези, Хуаня точно так же поглотила иная, куда более могущественная вселенная.
Вот только вселенные различались по силе, и Хуаню несказанно не повезло. Он перенёс два десятка поглощений и в конце концов позабыл, кем был изначально. Когда в двадцать третьем мире к нему вернулось сознание, он уже искренне считал себя «местным богом».
Кан Кэ остановился.
Вглядевшись в двадцать третий грот, он заметил невероятную деталь — крошечный световой фонарь в своде.
Лунный свет, которому не должно было быть хода под землю, струился тонким шелком, окутывая знакомую фигуру.
Хуань не надел свой военный китель и не стал призывать тёмный туман для маскировки.
Лунный свет сливался с его водопадом белых волос, стекая по широким, но сухим плечам, струясь по лёгким, точно облако, длинным одеяниям, присущим лишь Древней Восточной Вселенной.
Сквозь покрытые чёрной ржавчиной решётки Кан Кэ подсветил фонарём узника. Его взгляд скользнул по мягкому, но безупречному лику, замер на светло-орхидеевых глазах, и он понял: искать в нём прежние черты — чистая глупость.
Этот человек пережил куда больше распадов и слияний; он походил на давнего Юйшуя ещё меньше, чем сам Кан Кэ.
Лишь эти глаза да спускающийся на плечи снежный поток волос... Словно прежнего Юйшуя бросили под неистовый водопад, раздробили, и лишь упрямая воля удержала угасающую, блёклую тень.
В лунном свете эта тень шагнула к нему из серебряного омута, а за её спиной проросли корни, белые, словно кости из братской могилы.
Прежде чем эти побеги успели обвиться вокруг его шеи, Кан Кэ голыми руками рванул на себя решётку. Деформированный металл отозвался оглушительным скрежетом.
Скрип—
Дзынь...
Он сжал горло бледной тени и прижал её к полу. Раскалённая ладонь надавила на едва заметно дернувшийся кадык, словно черпая от чужого тела каплю прохлады:
— И на лечении тебе не сидится спокойно?
Хуань покорился, безропотно растянувшись под ним, однако костяно-белые корни орхидеи всё так же крепко сжимали горло Кан Кэ.
— «Старый друг явился в мой сон, ведая о моей долгой памяти...» Раз уж ты сам не желаешь ни входить в мои сны, ни вспоминать обо мне, мне пришлось прийти без приглашения.
Он вздохнул с легким наигранным отчаянием. В лунном свете его глаза искрились прозрачным блеском — чистые, словно два драгоценных камня, словно два прозрачных куска льда, в которых замурованы цветы сирени:
— Какая черствость... В те годы, когда я томился в чужом чреве, ты ни разу не попытался найти меня. Теперь же, после долгой разлуки, ты наверняка догадался, кто я, но по-прежнему хранишь отстранённое молчание.
Он опередил Кан Кэ, тяжко вздохнув первым:
— И встречая меня с таким пылом, ты наверняка думаешь лишь о том: «Видел ли ты лик кукловода?», «Кто он такой?», «Смог ли ты выудить хоть какие-то сведения?».
Кан Кэ, чьи мысли угадали до единой:
* * *
Во-первых, выбитую дверь и захват за горло он бы не назвал «пылким приёмом».
Во-вторых — даже если его волнуют только сведения, что с того?!
Они — одна и та же суть, ближе любых кровных родичей. К чему условности? Неужели он должен обмениваться любезностями с самим собой?
Разумеется, когда надо — призови, когда не надо — отмахнись. С чего бы человеку устраивать сцены перед самим собой?
Кан Кэ хмуро припомнил старое:
— За эти годы ты тоже немало доставил мне хлопот своей болезнью.
Вот именно! Это всё этот паршивец виноват в его недомогании!
Ладонь Кан Кэ скользнула по столь же горячей коже Хуаня, и он совершенно беззастенчиво нажал сильнее:
— Выкладывай. Ты сошёлся с ним лицом к лицу. Что произошло? Не захочешь говорить добровольно — я проведу обыск души.
Всё равно тот сейчас лишился сил и был полностью в его власти. Что плохого в том, чтобы обыскать собственную душу? Разве нанесение вреда самому себе считается нападением?
* * *
Хуань с опозданием сообразил, что временно лишился козырей для капризов, и предпочёл изобразить покорность:
— Имени и личности он осмотрительно избегал. Он не из тех, кого легко сбить с толку.
Хуань во всех деталях пересказал разговор и свои наблюдения:
— Единственное, в чём можно быть уверенным — ему жизненно необходимы гибель и коллапс миров. Исходя из этого, он скорее принадлежит к концептуальным сущностям вроде «Разрушения» или «Сжатия».
Тогда понятно, почему Яхве удерживал его от мести.
Разрушение вселенных фактически даровало врагу ресурсы. А позже, когда он стал поглощать, а не уничтожать миры, Яхве ведь перестал ему препятствовать?
* * *
Кан Кэ очнулся в глубоком раздумье. Когда он открыл глаза, за окном едва занимался рассвет.
Неподалёку доносился шепоток сотрудников:
— Ты куда направился? — Чао Цы мелким бегом, на цыпочках, догнал Казмира. — Выписываешься, чтобы купить стройматериалы?
Казмир коротко откликнулся:
— Угу.
Его тон оставался ровным, но звучал исключительно надёжно:
— Я расспросил вчера студентов. Они сказали, что мир, из которого только что вернулся директор — это мир западного фэнтези. Там живут в каменных замках, из которых вытягивают сырость с помощью формул алхимии. Для больного человека это не подходит.
Кан Кэ, уловив ход мыслей Казмира, сбросил одеяло и сел, вовремя подхватив сонного Систему, соскользнувшего с его головы:
— Хочешь отправиться за материалами в свой родной мир?
— ... Угу.
Казмир с некоторой неуверенностью посмотрел на Кан Кэ, не зная, одобрит ли директор его заявление на выписку.
При первом директоре ему ни разу не позволялось покинуть санаторий — он едва ли мог выйти за пределы палаты.
Кан Кэ коснулся своего лба, вернувшего прежнюю температуру, потормошил спящего Систему, давая тому отдохнуть, и поднялся с кровати:
— Я поеду с тобой.
В финал прошлого мира он заподозрил, что крах Континента Роман — дело рук врага.
Значит, и за бедствиями в этом новом мире может крыться чужая тень.
Раз Хуань сказал, что врагу требуется «коллапс вселенной», ему достаточно предотвратить подобный исход, чтобы связать противнику руки.
... А, точно. Хуань.
Кан Кэ внезапно замёрз.
В сегодняшнем сне, выслушав сведения, он сразу вернулся к своим мыслям и очнулся... Эм, не станет ли тот тип снова декламировать кислые стихи и обвинять его в «черствости» и «использовании»?
Хуань, разумеется, не стал.
Поэзия была лишь предлогом — на самом деле ему было досадно и не терпилось. Чем он хуже прочих сотрудников? Почему каждый раз выбирают не его?
* * *
В зоне задержки Хуань открыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и отвесил леща Системе:
— Права на управление терминалом у нас пополам, верно? Утверди заявление на поступление. Укажи... что задерживать лечение пациента недопустимо.
Американский студент в лице Системы с руганью поднялся:
— Если тебе нужно вставать в такую рань, переключайся на режим офисного ИИ... Ладно, всё готово.
Кан Кэ закончил умываться. Едва он накинул одежду, как Система подал сигнал:
[Пациент, помещённый в зону задержки, превысил допустимое время ожидания. Запускается автоматическое оформление госпитализации.]
Кан Кэ, некогда продержавший пациента в зоне задержки больше двух лет:
— ...?
Кто установил эти сроки? Почему он, создатель свода правил Главного управления, ничего об этом не знает?
В замешательстве он вытащил светящийся экран. Панель без его участия перескочила в раздел строительства.
Пометавшись по списку, система отвергла всё подряд и в конце концов переключилась на вкладку [Распределение комнат]. Быстрый двойной клик по спальне директора — и имя нового пациента перетащилось прямо туда.
Кан Кэ:
— ............
Всё понятно.
Выходит, не новый пациент, а вчерашний старый знакомый.
... И с каких пор старый знакомый может хозяйничать в комнате директора?! Пусть он и является им самим, базовую дистанцию соблюдать-то надо!
Так с досадой подумал директор-двурушник, который ещё прошлым вечером рассуждал: «Мы — одно целое, к чему церемонии?».