Обезглавленное тело распласталось на полу — на вид совершенно тихое и безобидное.
Бальдр же смотрел на ничком лежащий труп со смутным отвращением, словно перед ним покоилось жуткое чудовище. Святой сын хмурился, вдумчиво взвешивая вопросы, которым прежде не придавал ни малейшего значения.
Дано: «Кость Светлого Бога», доставленная с юго-запада, прошла проверку его Божественной сущностью и оказалась подлинной.
Вопрос: кем в таком случае являлся этот сияющий силуэт, явившийся прямо в его покои и объявивший себя Богом Света?
Бальдр испытал его той же Божественной сущностью — и вновь получил ответ: подлинник. Абсурд? Безусловно. Но если въедливо вникать в суть, подобное нельзя назвать невозможным. Кто поручится, что тысячу лет назад Бог Света не выломал собственную бедренную кость, дабы вытесать из нее посох? Боги по своей природе безумны чуть более чем полностью, так что имей древний владыка подобные извращенные пристрастия, едва ли это сделало бы его белой вороной среди небесной братии.
Впрочем, эти измышления волновали его куда меньше главных вопросов.
Зачем Бог Света, столько лет пребывавший в полном неведении и забвении, вдруг воспрянул и попытался вернуть себе власть над Святилищем?
И главное... сколько еще подобных ему божеств, решивших вновь вмешаться в дела смертных, затаилось в тени?
Тюк.
У самых дверей спальных покоев раздался едва слышный стук. Острый слух полубога мгновенно уловил сбивчивое, паническое дыхание и судорожную чечетку испуганного сердца.
Бальдр медленно поднял голову. Выждав несколько секунд звенящей тишины, он произнес безразличным, ледяным тоном:
— В стенах Святилища нет тайн. Отчего же не войти и не посмотреть?
Слова прозвучали жутко. В сочетании с привычной для Бальдра бесстрастной интонацией это приглашение до боли походило на ультимативный смертный приговор.
Человек за дверью оцепенел. Прошло немало времени, прежде чем он со страхом приподнял дрожащую руку и толкнул тяжелую створку.
На пороге стоял верховный распорядитель. Лицо его выцвело до смертельной бледности. Взгляд служителя скользнул по золотистым потекам крови на мраморе, замер на обезглавленном божественном трупе, лежащем перед Бальдром... На мгновение показалось, что он вот-вот лишится чувств, но мужчина лишь качнулся и кое-как удержал равновесие.
— Я... я принесу все необходимое для уборки, — выдавил он.
Развернувшись, распорядитель поспешно покинул покои. По пути он миновал ночной патруль ордена святых рыцарей, прошмыгнул мимо группы молящихся жрецов, но не обронил ни слова об увиденном.
Да и к чему поднимать шум?
Лицо верховного распорядителя постепенно обрело привычное спокойствие. Разумеется, они свято уверовали в Бога Света. Вот только их вера давно уже принадлежала вовсе не равнодушному, бездушному Авроре.
Прикрыв глаза, служитель благоговейно опустил голову, молитвенно сложил ладони и прикоснулся губами к кулону с божественным ликом:
— Да прольется благодать Бога Света... на весь континент Роман.
* * *
Кан Кэ не смыкал глаз всю ночь. Он полагал, что ближе к рассвету Рейвен все-таки уснет, и даже мысленно приготовился выписать ему утреннее освобождение от занятий. Однако когда в семь утра прозвенел подъемный колокол, юноша у кровати поднялся абсолютно бодрым. Без единого колебания он отдернул белую кисею и шагнул за пределы полога.
Так ведут себя лишь те, чья душа выковала четкий, непреклонный план действий.
Система, снедаемая сочувствием, порывалась посоветовать Рейвену не принимать все так близко к сердцу и поберечь здоровье, но Кан Кэ каждый раз молча придавливал пушистый шарик обратно к матрасу. А юный деспот тем временем думал вовсе не о гибели матери и не о своем отчаянном положении. Вернее, не только о них. Все его помыслы были сосредоточены на том, как разрубить этот узел.
Сводя воедино три параллельные нити замысла, Рейвен широким шагом направился в соседнюю комнату — то самое место, куда в обычной жизни не ступил бы и под страхом смерти. Бесцеремонно выудив из-под одеяла дремлющего серого кота, он рявкнул:
— Вставай. Есть дело.
— М-м-м?.. — Чао Цы протер заспанные глаза. Он нимало не ожидал, что его побудит именно Рейвен — был уверен, что тот возьмет отгул. — Какое еще дело? Неужто посылаешь меня отрезать башку Старому Нансу?
Рейвен безжалостно встряхнул сонное создание:
— Нет. Старого хрыча пока нельзя трогать. Всю ночь я обдумывал его замысел и пришел к выводу, что он намеренно провоцирует меня на расправу... А если враг изо всех сил подталкивает тебя к шагу, делать его нельзя ни в коем случае. К тому же его смерть не заставит гномов отступить и не успокоит разъяренную чернь.
Чао Цы мгновенно стряхнул остатки сна. Он пристально поглядел на собеседника, и взгляд его сделался весьма многозначительным:
— У кровати Директора что, распыляют магию прозрения или заклятье эволюции личности? Ты... Ой!
Рейвен раздраженно отдернул руку после увесистого подзатыльника:
— Чтобы преодолеть кризис, нужно разрулить три проблемы: голод, народный бунт и объявление войны гномами. Время не ждет. Мы выступим одновременно и возьмем на себя по задаче. А последнюю доверим...
В этот момент из спален, зевая во весь рот, выплыла стайка недосыпающих воспитанников. Совершенно бледные, словно призраки, они побрели по коридору:
— Спать хочу...
— Голодно... Не хочу на уроки...
— Мам, хавать!
Рейвен на несколько секунд онемел, мысленно представив картину: Директор нянчится с этой оравой, а они хором орут ему «Мама, жрать!».
—... Забудь, — качнул он головой. — Пусть Ириэль останется за главного и проведет занятия. А я пойду просить о помощи Директора.
Прежде он как-то не задумывался, но едва возникла нужда в толковых исполнителях, как выяснилось: рабочих рук в их заведении — кот наплакал. Когда же Директор соизволит принять тех двоих пациентов? Какими бы бесполезными они ни были, уж на роль детских нянек точно сгодятся.
Впрочем, тут же одернул себя Рейвен, у Директора на каждый ход имеется собственный глубокий расчет. Ему бы со своей партией разобраться, а не лезть со своими советами к вышестоящему руководству.
— Я отправляюсь в столицу, дабы решить вопрос с продовольствием. Директора попрошу тайно проникнуть к гномам и выяснить причины их внезапного демарша. На тебе — смирение народного гнева.
— И как же их утихомирить? — с любопытством прищурился Чао Цы. — Пока вражье войско под стенами, люд у нас будет колотиться от страха. А пока не отомщено за убийства и пожары, народную ярость ни за что не сбить.
Старый Нанс просчитал все до мелочей: у Рейвена просто нет способа разом вырваться из этого замкнутого круга.
— Объяви им, что герцогиня Кристин скончалась вовсе не от внезапного приступа, — чеканя слова, произнес Рейвен. — Ее отравил собственной рукой слуга, вогнавший ядовитую иглу.
—? Правда?.. — Не успев договорить последнюю букву, Чао Цы внезапно постиг замысел принца: —... Ты хочешь пустить ложный слух о причине смерти матери? Тем самым доказать, что резная рана и пожары — дело рук не гномов, а скрытого кукловода?
Использовать гибель единственного родного человека как разменную монету в политической игре? Прежде Рейвен ни за что бы не опустился до подобного. Старик Нанс в жизни бы не подумал, что пылкий, прямой как палка и до глубины души сентиментальный деспот решится на столь изощренный финт — и уж тем более воплотит его в жизнь.
Чао Цы вглядывался в лицо Рейвена, но так и не смог уловить, что происходит у того на душе. Проглотив привычные шуточки, которыми намеревался разрядить обстановку, мейн-кун серьезно произнес:
— А ведь это умный ход. Когда всплывет имя настоящего убийцы, мы просто скажем, что тот наемник действовал по его указке. Так мы и за герцогиню отомстим, и время выиграем.
Голос серого кота смягчился:
— Не казни себя. Это всего лишь маленькая ложь во спасение. Она не помешает нам покарать виновного, зато убережет юго-запад от кровавой бойни с гномами. Герцогиня Кристин наверняка бы тебя одобрила.
— Я понимаю, — отстраненно пробормотал Рейвен. И, сделав паузу, повторил с глухим нажимом: — Я все понимаю.
* * *
Столица, поместье Свит.
— Сяо Уайт... Сяо Уайт! И как я, старый дурак, не догадался, что он — засланный казачок Старого Нанса?! — Рики Свит метался по кабинету, словно ужаленный.
Он занес ногу, желая со всей дури врезать по комоду, но вовремя вспомнил про стоящую на нем бесценную вазу — не дай бог разобьется. Замахнулся на напольные часы, но те были изящной работы, пригнанные с Третьего подземного аукциона, и жаба снова заставила опустить руку. Пошарив диким взглядом по сторонам, Старый Свит наконец сгреб со стола бумажный лист и с яростью швырнул его на пол:
— Мерзавец! Как он посмел меня предать?!
Мадам Свит безучастно наблюдала, как листок плавно опустился на ковер, отчего громоподобные вопли ее супруга выглядели совсем уж жалкой истерикой бессилия.
— Тебя волнует только то, что семья Уайт переметнулась к Нансу? — прохладно подала она голос. — А то, что Его Величество Рейвен поверит уликам и решит, будто за всей этой кашей стоишь ты — тебя не тревожит? Или, думаешь, он станет копаться в подробностях вместо того, чтобы просто снести башку и тебе, и Нансу?
Тяжело дыша от сокрушающего гнева, Старый Свит грузно плюхнулся обратно в кресло:
— Да чего мне бояться? Гномы уже чуть ли не на лысину ему испражняются, а он все сопли жует. Видно же как день — воевать не хочет. Будь он прежним, разве потерпел бы такое? Да он бы из этих коротконожек солонины насолил, даже без всякой мести за мать!
Его дыхание выровнялось, а в узких, заплывших жиром глазках блеснул холодный расчёт:
— Если он терпит столь наглый плевок в рожу, значит, наш маленький психопат вознамерился поиграть в добродетельного государя! Что ж... Добродетельный государь — это просто великолепно!
Он потер подбородок:
— Добродетельный повелитель желает беречь подданных и поступать по справедливости. Деспота фиг укротишь, а вот доброго правителя... да им же крутить можно как угодно! Посуди сама: кабы остаться добрым владыкой, ему придется сдерживать клинок и не нападать на гномов, ведь иначе юго-запад потонет в крови. Кабы остаться праведным, он не может рубить головы без суда и следствия, опираясь лишь на домыслы... Кха!.. Э-э-э...!!
Левая рука, крутившая перо, без всякого предупреждения взорвалась тучей кровавых брызг — БУМ!
Не успел из его горла вырваться дикий вопль, как невидимая удавка сжала шею, мгновенно перекрыв доступ к воздуху. Под визг объятой ужасом супруги грузное тело Свита взмыло в воздух. Он беспомощно засучил ногами, а предсмертная пелена затянула глаза.
В предсмертных судорогах он разглядел у окна силуэт — до боли знакомый, такой, что даже сгори тот дотла, Свит узнал бы его из тысячи.
Незнакомец стоял, непринужденно опершись о подоконник. На нем было траурно-черное одеяние. Даже сквозь затуманенный взор Свит знал наперед: на этой ткани нет ни единой драгоценной нити, ни малейшего матового узора.
Ткань наряда была нарочито грубой и плотной, без малейшего намека на изящный крой или подчеркивающую талию посадку, присущую придворным платьям. Старый Свит прекрасно знал подоплеку: когда семилетнего принца только-только вернули во дворец, столичная знать осыпала его ядовитой бранью, клеймя «низменной и развратной кровью фей».
И пусть в двенадцать лет, взойдя на престол, юный правитель до единого вырезал своих обидчиков, те ядовитые слова въелись в его душу, словно проклятие. Они заставили Рейвена ненавидеть самого себя и из всех сил прятать любые черты, способные выдать его сказочное происхождение.
Он носил исключительно черное, дабы сочные цвета не подчеркивали пленительную, яркую красоту лица — так пышные монаршьи манты уступили место мрачным граням, схожим с дубовыми досками гроба. Он отвергал украшения, дабы ни единый камень не казался легкомысленным и не умалял государева величия. И он выбирал мешковатый, прямой крой, дабы скрыть безупречные, нечеловеческие пропорции тела, избегая плавных изгибов в пользу холодного и острого силуэта.
Рейвен действительно был чудовищным деспотом, однако под личиной тирана скрывался лишь загнанный зверь, навечно запертый в клетке собственного прошлого. Старый Свит боялся его, но одновременно питал к нему жалость — высокомерное, пренебрежительное сочувствие. Разве может зверь, лишенный разума и способный лишь слепо махать когтями, одолеть разумного человека?
Вот и сейчас он услышал, как жена, заходясь в рыданиях, заслонила его собой:
— Ваше Величество Рейвен! Молю, не надо! Рики языкаст и глуп, но видит Бог Света, дом Свит никогда не предавал вас! Я...
— М-м, я знаю, — отозвался Рейвен. На его лице не было и тени ярости, тон звучал почти душевно. Он дружелюбно кивнул мадам Свит: — Вы всегда относились ко мне с искренней добротой, сударыня. Это редкий долг чести, и тратить его сегодня совершенно ни к чему. Я пришел сюда не убивать. Лишь обсудить пару вопросов.
Невидимая хватка на шее Свита разом разжалась. Туша магната грохнулась на паркет, и он зашелся сиплым, надрывным кашлем.
Да кто, черт возьми, так ведет дела?!
И еще... Что значат эти слова тирана?..
Свит с тайной опаской воззрился на монарха и встретил взгляд, глубокий и темный, словно бездонный овраг. Рейвен улыбался губами, но в его глазах застыла ледяная пустота. Этот острый, непоколебимый взгляд проникал в самую суть, будто юноша давным-давно раскусил все его мелкие уловки...
Например, то, как Свит сознательно поощрял добросердечную супругу оказывать помощь обделенным — дабы заработать благочестивое имя, а заодно состряпать себе охранную грамоту. Ведь всем известно: тиран трепетно относится к долгам памяти, и подобное «благодеяние» могло стать спасительным ярлыком.
Рейвен вновь едва заметно улыбнулся. В сочетании с его живописным, неземным ликом это зрелище могло бы заворожить любого, но Старого Свита в этот знойный летний день прошиб ледяной пот.
На мгновение ему показалось, будто перед ним стоит не человек, а хищный зверь, лениво зевающий в железной клетке. Клетка все еще возвышалась над ним, но дверцы ее были распахнуты настежь.
Кто-то вернул разум этому плененному зверю.
Чудовище, чей исполинский потенциал так пугал знать, что его предпочли лишить рассудка и превратить в слепого монстра... окончательно пробудилось.