Время вспять повернулось бесшумно, возвращая внимание Кан Кэ к текущему делу.
Войску, лишь единожды переправившемуся через реку, пришлось снова и снова рассекать водную гладь. Потребовалось несколько циклов, чтобы Кан Кэ точно поймал момент для реплики и успел обратиться к предводителю до того, как тот обернётся с тихим шипением:
— Может, мы сделали что-то не так? В чём-то провинились перед богом, раз он...
Призрачный морок на мгновение замер.
В следующую секунду донёсся сдавленный шёпот предводителя — точно такой же, как и в прошлый раз:
— Хватит! Живее...
Кан Кэ раздражённо цыкнул. Слушая, как тот зачитывает до слова заученную реплику, он окончательно убедился: эти никчёмные статисты в иллюзии понятия не имеют об ответах, а сотканное божеством марево не намерено с ним разговаривать.
Кан Кэ с радостью вытащил бы кукловода из-за кулис и оттаскал за уши, да только этот Бог Обмана оказался до крайности хитёр: сам он здесь даже не появлялся, а вся шахта была забита лишь хрупкими пузырями иллюзий, рушившимися от малейшего тычка.
—?.. — Стоявший подле Хуань был полон сомнений.
Ещё мгновение назад вспять повернувшийся временной поток едва не заставил его станцевать танго в жидкой грязи. К счастью, за секунду до того, как ступить в жижу, он успел заблокировать влияние отката на себя, иначе просто сошёл бы с ума от ярости.
Впрочем, раз ноги остались чистыми, у него не имелось доказательств, что Кан Кэ сделал это намеренно. Пререкаться же с Кан Кэ казалось ниже его достоинства: в отличие от того, Хуань не способен был добровольно прыгнуть в грязь лишь ради детской забавы — затянуть туда спутника.
Из-за привычки напускать на себя невозмутимый вид Хуань, вынужденный молча проглатывать обиду, нацепил кроткую маску и бесшумно приблизился к Кан Кэ:
— Секрет?
— Ничего узнать не удалось, откуда взяться секрету?
Кан Кэ оттолкнул Хуаня, от которого разило ощутимым морозцем, и привычно раздал обещаний:
— Посмотрим следующие иллюзии, авось подвернётся случай.
Отпихнутый Хуань мрачнел с каждой секундой.
Он будто боролся с самим собой; на пару мгновений пространство вокруг него искривилось, но Кан Кэ развеял эти колебания легким взмахом руки, будто отгоняя невесомых бабочек.
— Сбавь спесь, — заговорил Кан Кэ. — Не ровен час, разрушишь иллюзию. И вообще, на что тебе обижаться?
Хуань взглянул на него с изумлением:
— Ты меня обманул.
А затем сдерживаемая ярость прорвалась наружу:
— Мне тебя не убить, но я могу перебить этих никчёмных слизняков. Пусть ты способен обращать время вспять, я умею крутить его не хуже. Мы можем застрять здесь навечно...
— И какая тебе от этого польза? — Кан Кэ перемотал время на пару секунд вперёд, выгадывая идеальный момент для спасения. — Лишь бы подкинуть мне проблем — и на душе потеплеет? Не жалко тратить время впустую?
Для Хуаня время давно утратило всякий смысл:
— А почему бы и не...
— Кан Кэ Баовоэр — и впрямь не настоящее моё имя, — перебил Кан Кэ.
—?
Пока Хуань переваривал услышанное, Кан Кэ уже ловко лавировал среди строя.
Быстрыми, точными движениями он отправил в нокаут человеческих солдат, готовых вот-вот полоснуть клинками по невинным жертвам, и тех эльфов, что уже заносили ножи для ответного удара.
В то же мгновение иллюзия распалась. «Человеческие воины» вновь превратились в лишившихся чувств художников. На их лицах застыл отпечаток панического страха — они лишь пытались защититься, когда в их двери ворвались.
Кан Кэ носком сапога отодвинул выпавшие из рук живописцев резцы. Теперь незамысловатая интрига стала предельно понятна:
Погрузить жертв в иллюзию, заставить их узреть свой самый кошмарный сон и уверовать в собственную беспомощность.
Божественная сила страха проецировала эту внутреннюю слабость на реальность, а затем стравливала между собой несчастных, у которых и силы-то в руках не водилось.
Кан Кэ не ведал, какими характерами обладали боги этого мира, но, судя по его собственным мерилам, происходящее походило не на продуманный замысел, а скорее на спонтанную, злую шутку.
Кто же знал, что в ловушку попадут сплошь неспособные дать отпор творцы да незрелые юные эльфы со слабой волей? Сошедшись в слепой потасовке, эти немощные создания умудрились довести дело до смертоубийства.
— Кан Кэ, глянь-ка, — тихо окликнул его Хуань. — До того как погрузиться в морок, этот живописец изобразил пиршество богов. На главном месте, судя по всему, восседает Бог Страха и Обмана.
Кан Кэ обернулся. В левом нижнем углу холста отпечатался странный, искривлённый след ладони. Приглядишься — вылитый череп, зашедшийся в беззвучном крике; отведёшь взгляд и посмотришь снова — уже лукавая, исполненная фальшивого почтения ухмылка.
— В этом отпечатке сохранились остатки божественной силы. Наверняка метка самого Бога Страха.
Хуань, окутанный клубами чёрного тумана, скрывал выражение лица. Кан Кэ не мог разобрать, искренне тот говорит или с ядовитой иронией:
— Ниспослать столь щедрое чудо лишь из-за рисунка верующего... Какой, право дело, отзывчивый бог.
—... — Кан Кэ промолчал.
В самом деле? Будь это так, подобное божество из года в год получало бы награды за усердие.
Выплеснув желчь, Хуань вновь придвинулся ближе:
— Загадка шахты решена. А что насчёт обещанного секрета? Я и сам догадался, что «Кан Кэ» — имя фальшивое. Это не секрет, ты лишь подтвердил очевидное. Так... не пора ли озвучить вторую половину?
Голос Хуаня звучал совсем тихо — подобно утончённому, холодному аромату орхидеи, перелитому в звуки, он мягко коснулся слуха, словно проведя невесомым пером.
Кан Кэ всерьёз задумался: если превратить Господина разыскиваемого преступника в немую статуэтку, не потеряет ли тот в цене? Или лучше сделать из него марионетку?
— Я же сказал: секреты меняются на зацепки о божественном проклятии. Пока от них нет и следа. Чем подгонять меня, лучше помолись, чтобы в следующих иллюзиях нашлось хоть что-то. И прекрати играться с давлением воздуха.
Кан Кэ с досадой ощущал, как атмосфера вокруг него то разрежается почти до вакуума, то сдавливает так, будто его швырнули на морское дно:
— Меня не так-то просто разорвать.
Некоторые личности невероятно целеустремленны и никогда не забывают о своих первоначальных намерениях.
Не забывающий о главных целях Хуань разочарованно вздохнул и прекратил манипуляции:
— А ты упрямый. Задавить тебя — та ещё задача.
— Приму это за комплимент, — Кан Кэ шагнул к ближайшему мыльному пузырю и со всей искренностью вознёс молитву: «Если уж жизнь не обещает быть яркой, пусть она хотя бы окажется короткой, как проходная байка».
* * *
Кан Кэ очнулся оттого, что его бесцеремонно трясли чьи-то руки.
— Рейвен! Хватит спать!
— Вчера ты обещал рассказать новую сказку и принести вкусный, дорогой инжир! Где инжир?
Какой ещё Рейвен? Какой инжир? Медленно открывая глаза, Кан Кэ ощутил, как нечто важное и бесконечно ценное стремительно улетучивается из его памяти.
«Что-то здесь не так».
Странное предчувствие переполнило разум, но он никак не мог восстановить ход событий. В голове удерживалось лишь то, что он... он...
Точно.
Он — Рейвен. Рейвен Пэйэнь Эльдория.
Его мать — Кристин Эльдория, герцогиня Романской империи, старейшая представительница августейшей крови.
Его отец — Сээ Пэйэнь, бывший претендент на престол Короля эльфов.
Они познакомились случайно, но благодаря общим взглядам на политику сблизились, полюбили друг друга и в конце концов в шумной, пропитанной хмелем и потом таверне явили его на свет.
* * *
Стереть рознь между народами казалось недостижимой, далёкой звездой.
Прижимая к груди книги и лишившись всех запасов лакомств, Рейвен взобрался на могучий дуб и замер, уставившись на раскинувшиеся вдалеке пустоши.
Дикие травы под порывами ветра колыхались зелёными волнами. Рейвену вдруг показалось, что он и его родители — всего лишь три стебелька в этом бескрайнем море.
Налетит ветр — и они припадут к земле; насядут соседние травы — и их стебли переломятся.
Преодолеть пропасть между людьми и эльфами невозможно.
Ибо знатные господа из столицы этого не допустят.
Угнетение и торговля живым товаром — наикратчайший путь к сказочной наживе. Едва ли кто-то из аристократов станет жертвовать звонкой монетой ради абстрактных «мира» и «дружбы», забивая голову сложными способами заработка.
И потому, сколько бы его родители ни бились, пытаясь достать с неба звезду, к моменту его рождения стена между людьми и эльфами стояла всё так же непоколебимо. Шагая по эльфийским землям, он оставался презираемым полукровкой, встречающим лишь холод и отчуждение.
Рейвен потер бок, ушибленный во время толкотни, когда у него отбирали сладости, и тихонько прошипел от боли.
Острый камень прошел сквозь ткань, оставив грязный кровавый след.
Привычным движением он извлёк маятник из чистого хрусталя и, применив алхимические навыки, которым научила мать, сплавил порванные нити. Водный элемент вымыл впитавшуюся кровь, а поток горячего воздуха мгновенно осушил ткань.
Быстро приведя одежду в порядок, он задрал край рубахи, осматривая ссадину, и, поджав губы, принялся за перевязку.
Всю эту процедуру он научился выполнять ловко и без лишней суеты.
Вытаскивая из раны мелкие крошки гравия, он, пересиливая боль, вспомнил недавний разговор с родителями.
«... Зачем мы остаёмся в эльфийских землях? Почему бы нам не уехать в какую-нибудь глушь и не жить спокойно?» — спросил он тогда.
Он помнил, как ответила Кристин:
«Потому что аристократы — ненасытные мошки. Если не спрятаться за пологом, они слетятся и выпьют всю кровь до капли».
«Эльфы хотя бы лучше людей. Пусть они и презирают полукровок, но никогда не поднимут на них руку. Это защитный инстинкт, текущий в эльфийской крови».
«Мы живем здесь ради этой самой защиты... Но если настанет день, когда даже эльфы предадут нас...»
Мать осеклась, лишь с мученическим видом потёрла виски и тяжело вздохнула.
Рейвен не знал, что скрывалось за этим вздохом, но чувствовал: трава перед ним отчаянно похожа на мать — одинокую и бессильную перед накатывающими волнами.
Он опустил руки, некоторое время невидящим взором смотрел вдаль, а затем мотнул головой.
Нет, роду Эльдория не подобает склоняться перед бессилием.
В их руках сосредоточена власть, тогда как в мире полно тех, у кого нет абсолютно ничего. Он обязан заступиться за них, иначе их голоса так и останутся неуслышанными.
Рейвен сжал в кулаке маятник. Взгляд его обрел твёрдость, и он в сотый раз повторил в душе:
Как отпрыск королевского рода, он обязан стойко переносить невзгоды — у матери шрамов куда больше. Он должен научиться лавировать в этом гнилом окружении; его отталкивают лишь потому, что он сам ещё недостаточно хорош и не умеет управлять чужими сердцами; он должен...
— Рейвен! Рейвен...
Дуб вдруг качнулся, и снизу донёсся знакомый голос.
Рейвену пришлось прервать внутренний настрой. Он свесил голову:
— Кузен Ириэль?
Снизу стоял мальчик постарше и крупнее его. Эльфийская кровь наградила его утонченными чертами лица и задатками отличной статуры:
— Слезай, живо!
—? — Рейвен недоумённо склонил голову.
К чему такая конспирация? Да и выглядит Ириэль сегодня как-то странно.
Подумав о том, что на сегодня с него довольно травм и спускаться навстречу новой порции издевательств совсем не хочется, Рейвен вновь мысленно повторил утреннее правило. Прижав к груди книги, он съехал по стволу вниз:
— Что-то случилось, кузен?
Он растерянно огляделся:
— Ты сегодня один?
Обычно тот приводил с собой целую ораву, чтобы извести его.
Порой, когда экзекуция заходила слишком далеко, взрослым эльфам приходилось вмешиваться, дабы задиры не грешили убийством... Сегодня же Ириэль явился в одиночку. Это настораживало... Впрочем, нет. Роду Эльдория не ведом страх.
Набрав в грудь воздуха, Рейвен посмотрел прямо в глаза Ириэлю и переспросил:
— Зачем ты искал меня... а?
Он намеренно добавил кротости в интонацию. Почерпнутые им уроки светского этикета гласили: слабость и невинность ребёнка способны вызвать жалость у старших, а у врагов — усыпить бдительность и снизить агрессию.
Правда, на Ириэле эта уловка ни разу не сработала — тот гнул свою линию несмотря ни на что.
Однако сегодня Ириэль вел себя иначе:
— Ты... я... — помявшись пару мгновений, тот всё же напустил на себя привычный заносчивый вид и мотнул подбородком: — Я пришёл сыграть с тобой в прятки.
Ириэль беззастенчиво навязал роли:
— Водить буду я, а ты прячешься. Эту книгу-кирпич тащи с собой, чтобы жизнь мёдом не казалась... Во! Решено! Прятаться будешь на ферме Санда!
—... — Рейвен промолчал, а затем послушно улыбнулся: — Ладно.
Ферма Санда — самое частая локация для их «пряток».
Выбор этого места означал лишь одно: ему придется залезть в большой металлический контейнер для перевозки коров, стоящий на заднем дворе.
Ириэль со своими приятелями дождутся, пока он неуклюже заберётся внутрь, с хохотом закроют засов и примутся осыпать его бранью вроде: «Грязному полукровке самое место в смердящем ящике».
В иной день он бы воспротивился, но сегодня, уже получив ссадины, отсидеться пару часов в тишине железного короба казалось не такой уж плохой идеей.
Тем более ему разрешили взять с собой книгу...
— Поторапливайся! — Ириэль нетерпеливо толкнул его в спину, едва не задев рану. — Я уже жду не дождусь!
Что ж. Ему тоже не терпелось погрузиться в чтение.
Рейвен смиренно прибавил шаг и юркнул в железный короб. Когда тяжелая дверь со скрежетом захлопнулась, он спокойно зажег маятник и углубился в книгу, но вскоре замер:
«... Что за дела? Почему снаружи тишина?»
Отсутствие привычных оскорблений казалось странной брешью в отлаженном ритуале — недобрым предзнаменованием.
Перелистывая страницы, он невольно задумался: не удумал ли Ириэль нечто новенькое? Не соберётся же он сбросить железяку в реку или поджечь её?
В голове проносились скверные картины, однако снаружи не доносилось ни звука.
Рейвен забегал по контейнеру, размышляя, не выбить ли замок алхимией?
Хотя, если движения нет, спешить вроде бы некуда. Его кроткий образ хоть и не трогал малолетних задир, взрослых эльфов вполне устраивал — пусть не с распростёртыми объятиями, но хотя бы без откровенной враждебности...
Вдруг снаружи поднялся какой-то шум.
Рейвен применил алхимию, усиливая слух, и уловил суетливые шаги и сдавленные голоса взрослых эльфов, пытавшихся сдержать эмоции:
— Да вы с ума сошли?! Как человеческое войско могло проникнуть на наши земли?!
— Я своими глазами видел! Отряд ведет Сяо Варен — вы же знаете, Лао Варен готов круглые сутки таскать его за собой, лишь бы похвастаться, какой у него распрекрасный сын!
— Маркиз Границы... Помнится, в роду шептались, будто наш Владыка заключил с ним какую-то сделку, но в итоге они разошлись ни с чем...
— Проклятье! Как Владыка мог пойти на сговор с людьми?! Хватит! Не желаю ничего знать! Людям не место на землях эльфов. Если Сяо Варен явился по душу семьи Сээ, пусть лучше потерпит неудачу, иначе я сам позабочусь о том, чтобы он навсегда остался в этой глуши!
Ледяная волна ужаса пробежала по спине и впилась в затылок. Рейвен расширил глаза:
«...?! Кто? Сээ?!»
Рейвен прижался к железной стене, силясь расслышать больше, но тут до него дошло: он же может просто выбить дверь!
Тонкий металл сокрушительно взорвался. Выскочив наружу, он не удержался на ногах и покатился по земле — шестилетнее тело ещё не способно было с ходу перепрыгнуть полуметровую ступень.
Он кое-как поднялся, не обращая внимания на саднившую кожу.
Кромсая ноги в кровь, он бросился к окраине и увидел, как вдали переплетаются серебряные нити какого-то заклятия, словно хищная, извивающаяся сеть.
Под этой сетью валивший клубами чёрный дым поглощал знакомый домик.
Яростное пламя пожирало мишень для стрел, которую они мастерили вместе с отцом у ворот, и милые украшения для лужайки, созданные матерью с помощью алхимии.
Душа его будто застыла на месте, в ужасе взирая на море огня, но оцепенелое тело само ринулось к пылающему дому — и тут же попало в крепкие, надёжные, но дрожащие объятия.
Мать удерживала его, шепча на ухо: пришло слишком много алхимиков, им не справиться, в бой вступать нельзя. Что бы ни случилось, как бы ни сложилась судьба, главное — выжить.
Выпрямившись, мать произнесла, что она достаточно погостила в этой глуши и пора возвращаться в императорский дворец.
Он увидел, как молодой человек, всё ещё держащий в руках отрубленную голову его отца, надменно ухмыльнулся и вымолвил: «С возвращением в столицу, Ваше Высочество Кристин».
Хрустальный маятник мгновенно вспыхнул лютым, чёрным пламенем.
Издавая дикий, животный вопль, Рейвен обрушил на этого юношу все проклятия, что знал и умел. Он видел, как холёное лицо со сдавленным криком поплыло, а плоть и кости свалились с высокого коня кровавым месивом.
... Голова отца выскользнула из окровавленных пальцев и покатилась по траве.
Вырвавшись из рук матери, он бросился вперёд. Ему казалось, что месть свершилась, но тут из строя всадников выступил рыцарь в блестящих доспехах. Его посеребрённые сапоги безжалостно приминали луговую траву.
Человек с безупречными манерами поднял голову отца, бережно вложил её в руки мальчику и произнёс с неизменной вежливостью:
— Впечатляет, Ваше Высочество Рейвен. В столь юном возрасте — и так искусны в формуле алхимии.
Затем он огляделся вокруг и возвысил голос:
— Дерзкие злодеи, посягнувшие на достоинство императорской семьи и вторгшиеся на эльфийские земли, поплатились жизнью!
—... — Сжимая в руках голову отца, Рейвен с трудом поднял взор. Он слышал, как этот человек в пару слов превратил «труп единственного сына Маркиза Границы» в откупные для разгневанных эльфов, а смерть Сяо Варена нарёк первой военной заслугой Рейвена Эльдория на пути в столицу.
Человек громко объявил: Рейвен Эльдория станет новым правителем, коего так жаждет Империя, а сам он до совершеннолетия юного монарха будет смиренно исполнять обязанности регента.
Мать подхватила его на руки и увлекла в карету. Её прекрасное лицо исказилось от нечеловеческой боли и ненависти.
Но она не проронила ни слезинки.
— Будь сильным, Рейвен, — вымолвила она. — Не только телом, но и духом.
— Наберись сил, чтобы вынести невыносимое и удержать на плечах целый континент... Настанет день, и твоя мощь сокрушит любого, кто встанет на пути.
В её глазах цвета ночной орхидеи блеснул ледяной огонёк:
— А я позабочусь о том, чтобы до этого дня снести головы нашим врагам.
Мать глубоко вздохнула, и вся боль вместе с ненавистью ушла вглубь, скрывшись за непроницаемой маской:
— А теперь, Рейвен, гляди в окно. Смотри на бурю, с которой тебе предстоит столкнуться.
На обратном пути в столицу небо затянуло беспросветными тучами. Неистовый ветер швырял опавшую листву в резные стёкла кареты.
По знаку матери он посмотрел наружу — туда, где бушевал проливной дождь. На его глазах рухнул тонкий, ненадёжный щит, воздвигнутый родителями, дабы уберечь его от жизненных невзгод.
Весь мир обрушил на него свой холод, сбивая с ног и втаптывая в грязь.
Но он намеревался выстоять. Ведь перед ним всё ещё возвышалась спина матери.
* * *
Теплые солнечные лучи скользили по векам, оставляя на коже щекочущее ощущение тепла.
Уклоняясь от света, он медленно пришел в себя. Спина упиралась во что-то твёрдое. Взирая на небольшой зал, украшенный резными изображениями гранатов, он опять погрузился в знакомое оцепенение:
«Кто я?»
— Ах да, я — Ириэль, единственный сын Владыки эльфов.
Несколько дней назад он проведал, что отец ведет тайную переписку с людьми. Сие открытие возмутило его до глубины души, и он отправился к отцу за разъяснениями...
— Ириэль? — Эльф в годах отдёрнул густую лиственную завесу и замер на пороге, явно не ожидая увидеть его здесь. — Ты чего тут? Я как раз искал твоего от...
— Вы не смеете! — донёсся из кабинета голос отца, исполненный с трудом подавляемого гнева. — Человеческим войскам не бывать на эльфийских землях!
— Вы это серьёзно? — откликнулся чужой, развязный голос. — Я с вами не советуюсь, господин Ролай.
— Собранное мною войско уже стоит у границ. Здесь почти вся знать столицы. Представляете, сколько среди них алхимиков? Неужто думаете, ваши эльфийские отряды сдержат их натиск?
— Лишь из уважения к вам я предлагаю мирный исход.
— Пропустите солдат без лишнего шума — и мы разойдёмся миром. А когда я расправлюсь с Кристин и её сворой, я подброшу вам подходящего козла отпущения, дабы вы утихомирили народный гнев.
В голосе незнакомца прорезались угрожающие нотки:
— Подумайте хорошенько, господин Ролай. Другого выхода у вас нет.
— Либо вы пропускаете моих людей, либо я смету эльфийские земли с лица земли.
— И не надейтесь, что силы равны. Этой весной мне посчастливилось «вытребовать» у одного дальнего родственника бесценное сокровище...
— Слыхали про Маятник Деус-Крамон?
— В его основе — слёзы самого божества. Спустя тысячу лет не хотите ли испробовать на себе гнева небес?
... В кабинете воцарилась гробовая тишина.
Ириэль готов был ворваться внутрь, но услышанное приковало его к месту.
Если память ему не изменяла, из-за упадка Святилища эльфы последние сто лет вполне успешно противостояли человеческим армиям — иначе семья Сээ не искала бы у них укрытия.
Но этот маятник...
Боги... Насколько же они могущественны, если один лишь артефакт заставил розрозненных, грызущихся между собой имперских аристократов подчиниться воле одного человека и преодолеть тысячи ли ради похода на юго-запад?
Он не ведал ответа. Он знал лишь одно: его народ загнан в угол. Но какой толк слепо рваться в бой?
Устроить отцу скандал, крича о свободе и нежелании прогибаться перед людьми?
Он невольно перевёл взгляд на стоящего рядом старейшину и прочёл на его лице смесь растерянности и глубочайшей тревоги.
Тот властно схватил его за руку, отвёл в сторону и понизил голос:
— Положение эльфов куда плачевнее, чем тебе кажется. Отец берег тебя и не посвящал в тайны... Сделка с людьми — позор, и твой отец не должен маррать о неё руки! Иначе завистники, метишие на престол, тут же поднимут мятеж!
— Народ не переживёт междоусобицы!
В глазах старейшины, цвета ночной орхидеи, Ириэль прочёл мольбу, стыд и отчаянную решимость:
— Ириэль, ступай. Ты должен стать проводником для человеческого войска. А я позабочусь о том, чтобы вернуть Кристин, отправившуюся на человеческий рынок.
... Вернуть?
Зачем возвращать Кристин?
Ах да... Тот человек из кабинета намеревался расправиться с семьёй Рейвена. Вернуть Кристин...
Разве это не означает... предать их на смерть?
Сердце Ириэля сжалось, словно налившись свинцом.
Он хотел возразить, что так поступать нельзя, что немыслимо отправлять сородичей на убой!
Но его никто не стал бы слушать.
Мир вокруг превратился в мутный, бурлящий поток, уносящий его за собой.
Крик одного человека слишком слаб, чтобы перекрыть рев стихии.
Однако даже малая капля способна на кое-что способна.
Как и в те дни, когда он пытался защитить Рейвена от задир: стоило ему заступиться, как все вокруг начинали затягивать песню о том, что «полукровки — источник бед» и «он сам виноват». Но когда он сам брался задирать Рейвена, делая вид, будто жестоко издевается над ним, те же эльфы тут же бросались его удерживать: «Знай меру!».
Он решил, что и в этот раз сделает вид, будто покоряется безудержному потоку...
Дабы сберечь хотя бы малую толику того, что ему дорого.
Он отправился в путь, под благовидным предлогом выманив Рейвена с дуба — ему хотелось сказать, что дерево слишком высокое, а Рейвен со своими короткими ручками и ножками зачитается и свалится от порыва ветра, — а затем запер его в железном контейнере на ферме Санда.
Он часто заталкивал Рейвена туда: пусть со стороны это выглядело унизительно, зато давало повод не распускать руки.
Обычно Рейвен сидел там тихо и не пытался выбраться, но Ириэль всё равно беспокоился, а потому разрешил ему взять с собой книгу.
Надёжно заперев засов, он забросил ключ в ручей и один пошёл навстречу человеческой армии. Он сопровождал их до самого конца и своими глазами видел смерть дяди Сээ.
В тот день часть его собственной души сгинула вместе с упавшей с плеч головой, сгорела в пламени пожарища.
* * *
Время текло неумолимо. Ириэль повзрослел.
Он и помыслить не мог, что его, виновного в гибели сородичей, извлекут из казематов. Явившийся старейшина объвил, что эльфам нужен новый Владыка.
—... — Ириэль молча смотрел в знакомые глаза цвета ночной орхидеи, чувствуя, как внутри закипает горечь.
Он задавался вопросом: уж не отцовская ли это интрига? Куда делся отец и с чего вдруг потребовался новый правитель?
Старейшина произнёс:
— Твой отец пал в бою.
По его словам, возвращённый в столицу Рейвен воссел на престол и лично повёл войска на эльфийские земли.
«... Рейвен заявляет, будто эльфы обязаны своей жизнью его отцу. И как сын, он лишь пришёл взыскать этот долг».
Ириэль молча слушал, про себя соглашаясь: да, всё справедливо.
Даже зная, что его отец сгинул в бою, а новые правители на передовой не держутся и пары недель, он всё равно находил действия Рейвена оправданными.
Он не мучился мыслями о том, остался бы его народ в покое, не спаси он тогда Рейвена — в этом не было никакого смысла.
Он спас человека — и был прав. Рейвен мстил — и тоже был прав. Ошибалась лишь идея о «благоденствии эльфов», ибо оно покупалось ценой жизни дяди Сээ.
Он не пытался искать логику там, где её не было. В мире полно вещей, не поддающихся разумению, и если бы всё решалось правильными доводами, вокруг не осталось бы сломленных людей.
Ему оставалось лишь делать то, что должно.
Прежде — спасти Рейвена.
Ныне — исполнить долг правителя и вырвать из рук Рейвена столько жизней, сколько удастся.
С этой мыслью он облачился в доспехи и шагнул на поле боя. Лишь спустя пять лет пламя гнева Рейвена, казалось, утихло.
На поле бранном Ириэль видел, как Рейвен сдёрнул шлем, швырнул его оруженосцу и развернул коня. Когда тот вскинул руку, на солнце блеснула прозрачная капля.
То была светло-серая драгоценность в форме слезы — маятник.
Ириэль вспомнил разговор у кабинета отца и упомянутый аристократом Маятник Деус-Крамон.
... Ах, стало быть, Рейвен всё-таки добыл слёзы божества?
Интересно, прольёт ли бог слёзы снова, узрев, во что превратился этот мир?
Израненный, он вернулся на опустевшие земли эльфов. Казалось, большая часть его существа так и осталась лежать на том поле боя, унёсшем жизни большинства сородичей.
* * *
Когда канонада войны утихла, жизнь понемногу стала налаживаться.
Поскольку народа поубавилось, каждому эльфу достались куда большие наделы. Земледелие, скотоводство — дни вновь потекли размеренно и спокойно.
Эльфы зализывали раны, пока в один из дней по их землям не расползлось странное проклятие.
— С чего бы это? Бритни последние полмесяца носа из дому не показывала, откуда проклятие-то?
— И наш Хорн тоже...
— Вы не замечали? Проклятие поражает самых сильных эльфов! Выходит, наш Владыка...
Ириэля уже не называли «новым» правителем — разве что по старой привычке, оставшейся с тех пор, как короли на передовой менялись один за другим.
Будучи сильнейшим из эльфов, Ириэль, разумеется, пал жертвой недуга. Ему даже было ведомо, как сдержать болезнь: по континенту ходили слухи, что спастись можно, если захватить парочку священников для поддержания жизни.
... Но Ириэль не мог пойти на такое.
Этот путь слишком напоминал историю с дядей Сээ. Разве эльфы тогда не за счёт его семьи продлевали своё существование?
Но если не силой, то как?
Ириэль долго сидел в кабинете, когда-то принадлежавшем отцу, а теперь ставшем его собственным, и в конце концов решил: «Что ж, отправлюсь в столицу и попробую отыскать Святого сына».
До него доходили слухи о милосердии и могуществе Святого сына. Быть может, тот сумеет исцелить эльфийский род?
А не сумеет — не беда.
Он вернётся и будет защищать свой народ до последнего издыхания.
А после смерти пусть его прах развеют у того самого ручья, где он утопил ключ от железного ящика.
Отдав последние распоряжения, он отправился в путь один. Его приняли в покоях Святого сына, где он и услышал жесткое условие: «Взять на себя проклятие всего юго-запада».
Проклятие всего юго-запада... Сколько ему останется жить? Успеет ли он наставить молодую поросль, не готовую к правлению?
Если согласиться прямо сейчас и остаться здесь, сколько протянут эльфы без его защиты?
Он хладнокровно взвесил всё на внутренних весах, где его собственная жизнь весила не больше прочих чаш. В итоге он решил вернуться, как можно скорее вырастить разумного преемника и лишь затем снова взять курс на столицу.
Ступить навстречу смерти оказалось не так уж сложно.
Ему было всё равно, выживет он или нет. Порой ему казалось, что тело его всё ещё дышит, но душа давно истлела.
Покинув Святилище, он прогнал людей, пытавшихся подбить его на заговор против Святого сына.
На обратном пути, взирая на бескрайние пшеничные поля, он вдруг ощутил звенящее одиночество.
Солнце грело, колосья источали густой, теплый аромат, шелестел ветер... Но тоска не отступала.
И когда прямо перед ним рухнуло нестерпимо яркое светило и на него хлынула магия света, он, глядя на окутанного сиянием Святого сына, внезапно подумал:
«А ведь у Святого сына глаза совсем не цвета ночной орхидеи».
Сидевший в карете «Ириэль» вскинул руку и на лету перехватил серебряное остриё, нацеленное ему прямо в грудь.
Вспыхнувший огненной алостью цвет пролился по чёрным волосам, и обретающий истинный облик Кан Кэ рывком притянул к себе так называемого «Святого сына»:
— Не знал за тобой пристрастия играть роль чужих матерей...