Яркое пламя свечей выхватывало из полумрака образ Императрицы, придавая её красоте поистине драгоценное, мягкое сияние. В этом свете она казалась редчайшей жемчужиной.
Бертон видел её впервые. Он, конечно, слышал, что владичицу именуют Розой империи Лител, но даже в самых смелых фантазиях не предполагал, насколько она прекрасна. На мгновение писатель буквально остолбенел, потеряв дар речи.
Время словно остановилось. Лишь когда Императрица вперила в него пронзительный взор, в котором не было и тени теплоты, опустившийся на колени Бертон опомнился.
Се Чжи с лёгкой улыбкой окинул его взглядом и неспешно повторил:
— Начинай же своё оправдание.
С этими словами он приподнял изящную чашку и пригубил горячее молоко, приготовленное Сеной, всем своим видом показывая: жалкие аргументы стоящего перед ним человека его ничуть не трогают.
Бертон стиснул зубы и, превозмогая дрожь, выдавил:
— Ваше Величество! Это не оправдание, а голос невиновного, молящего о справедливости!
Придя в себя, он со всей отчётливостью осознал: признавать вину нельзя ни в коем случае. Одно только фальсифицирование божественного откровения гарантировало костёр, а уж попытка приравнять себя к Богу Света вовсе возводила его в ранг опаснейшего еретика.
Пока он запирается, у него есть шанс. Стоит подмахнуть обвинение — и даже если Императрица сохранит ему жизнь, репутация будет уничтожена навсегда. Никто больше не купит его книг, ни один театр не поставит его пьес, а значит, он лишится единственного источника дохода.
Се Чжи сделал ещё один глоток и произнёс:
— Продолжай.
— Я бы ни за что не дерзнул подделать словеса Бога Света! Наберись я хоть тысячи крат больше дерзости, я бы не посмел посягнуть на Его величие! Бог Света мне свидетель, у меня и в мыслях такого не было! — Бертон уже готов был воздеть руки для клятвы.
Стоявший за спиной правителя Сена с холодным презрением наблюдал за стенающим писакой. «Утверждаешь, что не хотел? Какая разница. Если Императрица рекла, что ты виновен, значит, так оно и есть».
Се Чжи опустил фарфоровую чашку на поднос — и трудно было сказать, что белее: изысканный фаянс или изящные пальцы Государя. Затем он неторопливо развернул расписной веер и негромко проговорил:
— Избавь меня от клятв. Ответь лишь на один вопрос: принадлежат ли тебе слова о том, что женщины лишены души и не достойны приобщаться к знаниям?
Он прищурился, и в его взгляде блеснул стальной холод.
Бертон от этого тона судорожно сглотнул, позабыв обо всех приготовленных речах. Лишь сейчас до него дошло, почему аристократия испытывает перед Императрицей такой липкий ужас. Раньше он подшучивал над дворянами, испугавшимися девчонки, но, оказавшись с ней лицом к лицу, ощутил, как от этой небрежной, сокрушительной властности перехватывает дыхание.
— Я жду ответа. Так это твои слова? — вновь раздался тихий голос.
— Мои... — выдохнул Бертон.
Отрицать было бессмысленно: фраза прямым текстом красовалась в его последнем романе, и проверка заняла бы пару минут. Но Бертон искренне не понимал, какое отношение эти строки имеют к ереси и посягательству на престол Создателя.
Се Чжи сменил позу, закинул ногу на ногу и окинул растянутого на полу писателя ледяным взором:
— Помнишь ли ты главу третью из «Книги Сотворения»?
В этом мире почти все разумные расы, кроме порождений Бездны, почитали Бога Света. А Священное Писание, оставленное им, любой грамотный человек знал наизусть. Бертон, считавшийся в аристократических кругах человеком пера, естественно, не был исключением.
— Помню, Ваше Величество.
— Замечательно. Процитируй.
Писатель, хоть и сбитый с толку странной просьбой, покорно заговорил:
— «И воздвиг Бог Света Небесное Царство, и даровал жизнь ангелам, эльфам, гномам, оркам, драконам и людям. И когда вспыхнули между ними раздоры, изрёк Господь: „Все сущее равно передо мной...“»
На этих словах Бертон осекся.
Он поднял глаза на Императрицу, и в его взоре читался дикий, неописуемый ужас. Пред ним восседал не человек — пред ним был дьявол.
— «Все сущее равно передо мной», — нежно прошептал Се Чжи. — Скажи мне, входят ли женщины людского рода в число созданий Божьих?
Бертон уткнулся лбом в холодные плиты. На этот вопрос у него не было ответа.
Се Чжи откинулся на спинку кресла и продолжил:
— Творец ясно дал понять: меж мужчиной и женщиной нет разницы, оба наделены душой. Ты же во всеуслышание заявил, что у женщины нет души и учиться ей незачем. Разве это не прямая фальсификация божественной воли?
С лба Бертона градом покатился холодный пот.
— Я не ведаю, с высоты какого сана ты возомнил себя вправе судить творения Божьи, — Се Чжи задумчиво прикоснулся к вееру. — Полагаю, подобным правом наделён лишь Сам Создатель. А значит, моё обвинение в том, что ты дерзнул приравнять себя к Богу, абсолютно обоснованно.
Бертон едва не лишился чувств.
— За подобное святотатство тебя следовало бы передать Инквизиции и сжечь на костре. Но вместо этого тебе даруется милость: ты отправишься к Собору Святого Света и присягнешь в своей ошибке перед лицом десяти тысяч женщин. Скажи, разве я не добр к тебе? — Се Чжи поднялся с кресла и слегка опёрся на руку Сены. — Я устал. Моё время слишком дорого, чтобы тратить его на твоё софистиканство. Завтра утром ты публично принесёшь извинения перед Собором. Я прикажу собрать там всех горожанок.
Императрица прошла мимо поверженного «просветителя» и скрылась в глубине покоев.
Как только дверь за ней закрылась, Бертон окончательно обмяк на полу, словно у него переломились все кости. Маркиз Ланс, наблюдавший за этой ценой из тени, лишь качнул головой:
— Эх, Бертон... Говорил же я тебе не напрашиваться на аудиенцию. Готовь речь к завтрашнему утру.
Маркиз был человеком прагматичным: он всегда принимал сторону сильного и не испытывал ни малейшей жалости к тем, кто сам лез на рожон.
* * *
По ночному коридору замка неторопливо двигалась процессия. Служанки шествовали впереди с фонарями, освещая дорогу. Сначала Се Чжи шёл гордо и величественно, несмотря на неудобные каблуки. Но не прошёл он и половины пути, как бессильно прижался к плечу Сены.
— Понеси меня, — поморщился Се Чжи, капризно прошептав ему на ухо. — Ноги ломит, сил нет.
Служанки моментально потупились, сделав вид, будто ничего не замечают и совершенно не видят, как их властелин льнёт к статному дворецкому.
Се Чжи действительно вымотался. Государственные дела, даже если ограничиться подписью и печатью, способны сводить с ума, а ведь он вчитывался в каждую бумагу. Вдобавок приходилось отслеживать прогресс игроков: как там продвигается посевная? Сколько горожан усвоили правила гигиены? Сколько километров дорог замощено за день? Голова трещала от забот, а тут ещё пришлось выслушивать бредни этого спесивого идиота.
— Я работаю на тебя без жалования, неужто не заслужил хоть какой-то заботы? — тихо пробормотал Се Чжи.
Не успело эхо его слов затихнуть, как Сена подхватил его на руки.
Се Чжи довольно ухмыльнулся и тут же сбросил с ног жмущие туфли.
Заметив, как обувь Императрицы со звоном полетела на пол, Сена лишь глубоко вздохнул и предпочёл закрыть на это глаза. Идти стало куда легче.
Служанка, семенившая следом, ловко подхватила скинутые туфли и поспешила за ними в королевскую спальню.
* * *
В покоях их встретила Ци Е Ся, подбиравшая наряды на завтра. Увидев, как дворецкий вносит Императрицу на руках, девушка едва не запищала от восторга. Ещё бы! Её любимый пейринг снова выдал чистейший контент!
Только взгляните: роскошная, томная Владычица покоится на руках прекрасного, словно сошедшего с небес дворецкого, будто алая роза, доверчиво укрывшая свои шипы на груди темноволосого мужчины с янтарными глазами.
И главное — Владычица снова босая!
Ци Е Ся затаила дыхание, наблюдая, как Сена бережно опускает Се Чжи на перину. В следующее мгновение изящная стопа Императрицы уткнулась прямо в ладонь дворецкого.
— Разомни, — сухо велел Се Чжи.
Ци Е Ся едва не запрыгала на месте от нахлынувшего восторга.
Сена неторопливо потянул за край тонкого шелкового чулка, оголяя точеную ногу. Его движения были столь плавными и размеренными, что у бедной фанфикерши прервалось дыхание.
— Да вы её просто рвите, чего возиться! — не выдержала Ци Е Ся и выкрикнула первое, что пришло в голову.
В спальне воцарилась гробовая тишина. Четыре глаза уставились на неё с немым изумлением.
Девушка залилась краской и отчаянно замахала руками:
— Я... я имею в виду, что приготовила для Вашего Величества еще с десяток пар! Можно не беречь, ха-ха-ха...
Сена одарил её долгим взглядом, отложил снятый чулок в сторону и привычно принялся растирать затекшую стопу Се Чжи.
Ци Е Ся почувствовала, как её лицо сводит от фальшивой улыбки. Мозг буквально взрывался от мыслей: «Господи, да почему даже снятие чулка у вас выглядит так невероятно двусмысленно?!»
Вскоре служанки внесли бадью с горячей водой. Сена погрузил ноги правителя в воду и продолжил массаж, снимая усталость и боль от высоких каблуков.
— Подойди, — Се Чжи поманил рукой Ци Е Ся.
Девушка покорно приблизилась, готовая принять очередное квестовое задание.
— Завтра утром, когда этот недоумок окончит свои излияния у Собора Святого Света, ты произнесёшь речь, — проговорил Се Чжи, не вынимая ног из воды. — Заставь их задуматься. Женщины должны понять: если сегодня у них отнимут право на знания, завтра лишат права на наследство, а послезавтра и вовсе перестанут считать за людей.
Ци Е Ся мгновенно подобралась.
— Ваше Величество, что-то произошло?
Этот мир относился к женщинам весьма снисходительно: они могли наследовать имущество, при разводе претендовали на половину состояния, а вдовы и вовсе получали всё унаследованное добро, если не было иных прямых наследников. Отчего же Императрица подняла эту тему именно сейчас?
— Мы нашли того, кто распространял гнусную ахинею о беспутности и бессмысленности женского ума, — ответил Се Чжи. — Завтра он публично повинится перед Богом и каждой горожанкой.
— Так это же замечательно! — всплеснула руками Ци Е Ся. — Таким слизням самое место на столбе позора!
— Именно, — улыбнулся Се Чжи. — И сразу после его покаяния слово возьмёшь ты. Я хочу, чтобы они проснулись. Заставь их осознать: они имеют право учиться, владеть собственностью, участвовать в управлении государством. Они не бесполезные куклы, созданные для услады мужчин. Я знаю, ты найдёшь нужные слова.
Ци Е Ся с трудом сглотнула от нахлынувшего чувства ответственности. Она глубоко кивнула:
— Я сделаю всё, что в моих силах, Ваше Величество.
Её накрыла непонятная, гордая волна вдохновения. В этом мире наглых предрассудков кто-то наделённый высшей властью наконец решил заступиться за женщин и раздуть из искры пламя. И право бросить эту искру доверили именно ей.
— Я не сомневаюсь в тебе, — мягко проговорил Се Чжи.
Девушка уже на ходу набрасывала в уме тезисы будущей речи. Как объяснить им всю опасность слепого подчинения? Как научить бороться за свои права?
Се Чжи, наблюдая за её горящим взглядом, удовлетворенно улыбнулся и укрылся одеялом. Но едва Сена занёс руку над свечой, Ци Е Ся резко обернулась:
— Ваше Величество... А почему бы вам самой не выступить перед ними?
Се Чжи замер.
Вопрос был правильным. Но ответ звучал банально: ему было лень. К тому же он искренне считал, что Ци Е Ся, будучи женщиной, поймёт их куда лучше, чем он сам.
— Потому что ты справишься лучше меня, — с невозмутимой миной выдал он порцию мотивации.
* * *
Этой ночью кто-то спал безмятежным сном, а кто-то, сцепив зубы, писал текст так, словно от него зависела защита дипломной работы.
Едва рассвело, Ци Е Ся выключила монитор компьютера. Она понимала, что горожане в игре — лишь НПС, и игрокам должно быть плевать на их права и социальный статус. Но ей до боли хотелось встряхнуть этот мир. Сделать так, чтобы женщины Литела подняли головы.
— Давай, Ци Е Ся, ты сможешь, — прошептала она, похлопав себя по бледным щекам с темными кругами под глазами. — Сама Императрица в тебя верит!
Перекусив на скорую руку, она надела нейрошлем и погрузилась в игру.
* * *
Утреннее солнце еще не успело высушить росу на лепестках роз в королевском саду, а по всему городу уже разносился указ Императрицы: всем женщинам надлежит явиться к Собору Святого Света, дабы выслушать покаяние одного известного писателя.
Аристократки ворчали без умолку. Им казалось, что правительница просто ищет поводы для издевательств. Сначала запрет на корсеты... Какая глупость! Все знают, что тонкая талия — залог красоты! Но нет, из зависти Императрица лишила их главного украшения. А теперь гонит к собору в такую рань, хотя накануне все засиделись на балу до полуночи!
Однако когда экипажи знатных дам подкатили к площади, проехать оказалось невозможно: улицы вокруг Собора были забиты до отказа.
— Откуда здесь столько сброда? — поморщилась одна из графинь, прикрывая лицо веером из страусиных перьев.
В толпе смешались все: дочери мелких торговцев, матери семейств, торговки зеленью, служанки, знатные девицы. Разные по происхождению, они были равны перед повелением своей владычицы.
Когда солнце поднялось выше, на паперть Собора вышел Бёртон с листом бумаги в дрожащих руках. Каждое его слово подхватывалось магическим заклинанием усилителя звука, разлетаясь по всей площади.
— Бог Света да будет мне судьей! Я, Бертон Брейд, сгораю от стыда за свои деяния. Я совершил тяжкие грехи: фальсифицировал святое откровение и в гордыне своей возомнил себя равным Создателю...
Толпа ахнула. Прошла волна пораженных шепотков:
— Бертон Брейд?! Тот самый писатель? Его пьесы же гремят по всем театрам! Как он мог совершить подобный грех?
— Невероятно...
— Что же он натворил?!
Писатель на паперти продолжал, запинаясь:
— По слепоте своей я утверждал, будто у женщин нет души и они не достойны знаний. Но Господь изрек: «Все сущее равно передо мной». Я же осмелился исказить Его волю и внести раздор в равенство созданий Его.
— Какая гнусность! — процедила знатная дама в карете. Впрочем, смотря постановки по его книгам, она почему-то не замечала этого яда. — Какая мерзость...
Из толпы полетели первые камни. Один из них рассек писателю бровь, но тот даже не дернулся: за его спиной стояли суровые гвардейцы Императрицы и хмурые священники. Ему оставалось лишь терпеть удар за ударом.
— Будучи смертным, я дерзнул судить замысел Божий. Это грех гордыни. Я бесконечно благодарен Её Величеству за то, что она спасла меня от костра и даровала возможность искупить вину публичным покаянием. Я молю о прощении Бога Света и всех женщин!
Бертон низко поклонился. В тот же миг тяжелый булыжник угодил ему прямо в висок. Писатель рухнул на каменные ступени, заливая их кровью.
Стражники Королевской гвардии не церемонясь отволокли его прочь. Путь в высший свет Литела для Бертона Брейда был закрыт навсегда.
Гнев толпы все ещё бурлил, когда на паперть вышла представительница Императрицы — молодая женщина в строгом платье.
— Возможно, вы удивляетесь, почему Её Величество не предала этого грешника огню, а заставила просить у вас прощения, — проговорила Ци Е Ся.
Её голос не гремел, но звучал удивительно чисто и твердо, подобно каплям воды, точащим самый твердый гранит.
— Потому что Императрица хотела, чтобы вы увидели: ваши права отбирают шаг за шагом! — повысила она голос. — Сегодня вас лишают знаний, а завтра отнимут право владеть имуществом!
Она бросила острый взгляд на кареты аристократок. Внимание знатных дам мгновенно обострилось: когда дело касается денег, слушают все.
— Вас обкрадывают, а вы этого даже не замечаете! Вы восторгались книгами Бёртона, где женщин выставляли глупыми куклами! Вы утягивали свои тела в корсеты в угоду мужским капризам, калеча собственное здоровье! Скажите мне, ради чего? Сколько из вас лишились возможности нормально дышать, сколько заболели, сколько умерли молодыми?! У Её Величества нет нужды завидовать вашей талии — она лишь хотела сжечь те цепи, которыми вы сами себя сковали!
Площадь замерла.
— Откройте же глаза! Если вы не будете учиться и бороться за себя сегодня, то завтра, оставшись без гроша и без защиты, что вы будете делать? На кого вы собираетесь опереться?
Слова Ци Е Ся эхом отозвались в сердцах сотен женщин. На кого опереться? Родители стареют, мужья предают, у друзей своя жизнь, дети вырастают... Чтобы выжить в этом мире и быть счастливыми, нужно уметь стоять на собственных ногах.
Окончив речь, Ци Е Ся присела в легком реверансе и покинула паперть. Но зерно уже было брошено в почву. Разговоры об этом дне отдадутся эхом по всей империи.
* * *
В это время Се Чжи сидел в кабинете, просматривая отчеты. Четкий, лаконичный слог документов радовал глаз. Закончив с текущими делами, он повернулся к министру внутренних дел:
— Скажи-ка, мой Указ о привлечении талантов принес плоды?
Министр расплылся в подобострастной улыбке:
— Ваше Величество! По всей стране откликнулись десятки достойных людей. Через неделю они прибудут в столицу, и вы сможете лично отобрать лучших.
Се Чжи удовлетворенно кивнул, отпустил чиновника и, выудив из стола кисть и бумагу, принялся с удовольствием набрасывать очередной фанарт для собственного развлечения.
* * *
В пару сотен поприщ от столицы, в небольшом городке, жила дочь богатого купца по имени Крис. Умная, начитанная и невероятно красивая девица оказалась в бедственном положении: отец вознамерился выдать её замуж за разорившегося дворянчика. Суженому перевалило за пятьдесят, в карманах у него свистел ветер, а повадками он ничем не отличался от трактирного забияки. Но отец Крис, метивший в высшее общество, не желал слушать возражений дочери.
В комнате Крис до поздней ночи горела свеча. Девушка, облаченная в мужской костюм, бережно сжимала в руках сорванный со стены Указ о привлечении талантов.
Её младшая сестра, юная Лилия, с тревогой смотрела на неё:
— Сестра... ты правда решилась?
— Правда, — твердо ответила Крис. — Я умна, сам городской священник хвалил мои успехи в математике. Я могу вести счетоводство для Императрицы, управлять её имениями! Я прочла больше книг, чем половина мужчин в нашей округе. Поверь, даже если Её Величество узнает, что я женщина, она не станет называть это преступлением.
Она вспомнила вести, долетавшие из столицы:
— Наша Императрица благоволит женщинам, идущим в политику.
— Ну хорошо... — вздохнула Лилия. — Только ты обязательно выбейся в большие начальники! А я буду сестрой знатного чиновника!
— Спасибо тебе, — Крис крепко обняла сестренку.
Спустя полчаса Лилия тихонько вывела из отцовской конюшни лучшего коня.
— Беги, сестра! Отец мертвецки пьян, конюхам я подсыпала в кашу слабительного, а стражу у ворот отвлекла. Тебя никто не догонит!
Девушка вскочила в седло, взметнулась плеть — и вороной конь с места взял в карьер, унося её прочь по темной дороге, ведущей к столице Империи.