Сладостнее всего спать в те мгновения, что предшествуют пробуждению. Ленивая, безмятежная нега: разум лишь начинает сбрасывать оцепенение, тогда как тело уже полностью расслабилось, не ощущая ни малейшей тяжести.
Именно в таком состоянии пребывал сейчас Янь Жуюй.
Он отчетливо воспринимал свое сознание, чувствовал малейшее движение пальцев рук и ног — с невероятной, изощренной чуткостью. И вместе с тем казался навеки застывшим в этом миге, неспособным хоть как-то изменить свое положение.
Попытавшись пошевелиться, Янь Жуюй лишь ощутил, как его суть податливо и невесомо струится подобно воде.
Ему не требовалось открывать глаза. Все, к чему обращался его взор, мгновенно возникало перед ним. И три гроба, подпрыгивая, шедшие к Белому боссу; и рушащийся, уходящий из-под ног мир культивации; и небесный свод, испещренный трещинами алого багрянца, и бесчисленные звезды, что со смутным трепетом сходились в вышине.
Нечто древнее пробуждалось ото сна.
Янь Жуюй продолжал парить в небытии, созерцая происходящее.
«Пора вставать».
«Слишком долго длился этот сон».
«В самом деле, пора бы размять кости».
Подобные странные мысли то и дело вспыхивали в его разуме.
Он потерял счет времени и не ведал, какой час царит снаружи. Он лишь наблюдал: видел, как Белый босс под градом из гробов выкашивает орды трупного мора; видел, как Чёрный босс укрывается в тени Первородного древнего древа, словно играя с ним в прятки.
До него по-прежнему долетали чужие голоса, и слова Чёрного босса не были исключением.
Но Янь Жуюй не испытывал чувств. Голос звучал, однако слова не проникали в сердце. Ибо пустые речи тонули в яростном прибое — бесчисленные людские эмоции, подобные сокрушительным валам, захлестывали его существо. Рассыпаясь брызгами до самого неба, бессвязный шёпот, страсти и молитвы неистовым потоком проносились сквозь его разум, не позволяя зацепиться ни за одну мысль. Словно все чувства поднебесного мира стекались к нему, словно в его ушах явственно звучали мольбы каждого живого существа.
Янь Жуюй ощущал, как его собственное «я» истончается и тает, становясь ничтожно малым. Будто некто вышний взирал оттуда, из заоблачной выси, на ползущего муравья... Но разве муравей способен постичь величие непостижимой силы?
Его состояние то и дело менялось, ускользая от любого понимания.
Небесная кара громыхала без умолку, не ведая усталости. Впившиеся в землю корни неистово извивались, разрывая материковые плиты на части. Янь Жуюй тихо вздохнул, с головой погружаясь в негу бесконечного покоя.
И продолжал смотреть. Видел, как разрозненные останки плоти сливаются с Белым боссом; видел, как Чёрный босс, опустив голову, сжимает в ладони крошечное зерно.
Это семя...
Неподвижная гладь его мыслей внезапно всколыхнулась.
Словно в переплетении бесчисленных нитей что-то едва уловимо изменилось. Янь Жуюй не мог подобрать слов для этого чувства. Будто невидимая рука ласково коснулась его груди — не сила, а лишь легкий стук, от которого сердце вдруг заколотилось в безумном ритме.
Странно. Выходит, он все еще способен чувствовать стук сердца?
Погруженный в смутную пелену, не различая ни верха, ни низа, ни лева, ни права, Янь Жуюй попытался прикоснуться к груди.
Тук...
Опоры Северного континента Сюань окончательно рухнули в бездну.
Тук...
Твари из Призрачного леса Крайнего Запада хлынули на растерзанные земли.
Тук...
Северные пределы Южного континента Хуа обвалились, и необозримые воды поглотили все, насколько хватало взора.
Тук...
В расколотом, гибнущем мире не смолкали исполненные боли вопли. Тусклый свет далеких звезд ложился на фосфоресцирующую гладь вод, словно пристальный, неотрывный взор.
Словно все сущие силы ликовали, предчувствуя скорое пробуждение Великого Существа.
Янь Жуюй тоже поддался этой волне ликующего безумия, едва не слившись с ней воедино, ведь они казались единым целым. Но в эти размеренные, гулкие мгновения ударов сердца он увидел: облаченный в черное Гунсунь Чэнь сжимал то самое семя и медленно обернулся к стоящему за его спиной Белому боссу, окруженному призрачным молочно-белым пламенем.
— Решился? — спросил Чёрный Гунсунь Чэнь.
— Можешь отступить, — сокрушительно-холодно отрезал Белый. В этот миг его голос звучал отвратительно и неприязненно.
Чёрный Гунсунь Чэнь медленно шагнул ему навстречу.
— Не думал, что я соглашусь?
Однако этот вопрос задал Белый Гунсунь Чэнь.
Чёрный лишь небрежно усмехнулся:
— Зачем спрашивать? Ты ведь и сам только этого и ждал.
Их взоры встретились — снаружи спокойные, но полные смертоносной, неистовой свирепости. Каждому из них казалось, что противник перед ним — единственный заклятый враг, заслуживающий самой изощренной расправы.
На губах Чёрного Гунсунь Чэня змеилась жестокая, налитая кровью оскалистая улыбка:
— Лишь в такой час мы можем развернуться во всю силу, не так ли?
Грозовые тучи в небе закружились с невероятной скоростью.
Белый Гунсунь Чэнь ответил точно такой же ядовитой, хищной улыбкой:
— Настоящий пир.
Даже стоя на краю гибели, они испытывали мрачный восторг. Это дикое, чудовищное воодушевление отозвалось в теле Янь Жуюя, заставив его еще сильнее, до боли сжать пальцами грудь.
— Я едва сдерживался, чтобы не разорвать тебя, — процедил Белый Гунсунь Чэнь. Его взгляд, устремленный на зерно в ладони Чёрного, был полон мрачной ненависти.
Чёрный Гунсунь Чэнь тиховато рассмеялся:
— И что с того?
С этими словами он отправил семечко в рот и сглотнул.
— Взаимно.
Янь Жуюй понял: они собирались не сливаться воедино. Они были похожи на заклятых врагов, выходящих на арену гладиаторов.
И эта битва могла завершиться только смертью одного из них.
Его сердце забилось еще быстрее.
Лицо Белого Гунсунь Чэня потемнело от ярости.
Решение о слиянии было продиктовано вовсе не трогательной нежностью и уж точно не стремлением спасти гибнущий мир. Им двигали лишь собственные желания: вырвать Янь Жуюя из небытия и подвести окончательную черту между белым и черным.
Это было не воссоединение. Это была бойня.
Именно поэтому Янь Жуюй отказался шагнуть к Древу Богов, когда у него еще оставался выбор. Он прекрасно знал всё наперед.
Пока Гунсунь Чэнь оставался самим собой, его светлая и темная сущности не могли причинить друг другу окончательного вреда. Даже в смертельном поединке они были неспособны уничтожить противника.
Это были узы, связывающие их воедино.
Изначально они считали друг друга лишь прошлым и будущим.
Однако теперь стало ясно: Историческая река и нить времени представляют собой вовсе не прямую линию, а замкнутый круг. Когда узловая точка между Чёрным и Белым Гунсунь Чэнем оказалась рассечена, возникли два самостоятельных воплощения. Они оставались Гунсунь Чэнем, но ни один из них не являлся им в полноте. Каждая ипостась обрела свой характер, свои помыслы, а корень беды кроется в свитке, который они однажды узрели.
Отчего же Небесная Кара так страшилась его? Отчего готова была обрушить всю свою ярость, лишь бы истребить Гунсунь Чэня?
Почему Гунсунь Чэнь раскололся надвое?
Почему Небо не терпит его присутствия, а он бесчинствует так дерзко и неистово?
Пустота. Разрушение Пустоты.
Чёрный Гунсунь Чэнь выхватил ледяной меч, клинок которого уже окрасился алой кровью. Запах паленой, гниющей плоти тошнотворным маревом поднялся в воздух, но сейчас он лишь придавал сил. На ослепительно-белом снегу заплясали сполохи инея и белого огня. Белый Гунсунь Чэнь громко, безудержно расхохотался, сорвав окровавленный рукав:
— Великолепно!
Ибо он преступил грань.
Гунсунь Чэнь изначально пребывал на Стадии Разрушения Пустоты.
Это был табуированный предел.
А нарушение табу неизбежно влечет за собой ответный удар судьбы.
Именно Янь Жуюй... точнее, тот Янь Жуюй, что однажды повернул время вспять, заставив реки истории потечь назад, разбудил его. Несметное множество людских душ, развешанных по ветвям Древа Богов, на миг вернули ему разум. Они заставили его вспомнить, каково это — быть человеком; пробудили в нем былые чувства и живой интерес. И тогда он с ликующей радостью вернул к жизни разделенного и заточенного Гунсунь Чэня, разорвав бесконечную нить времени... Но почему?
Янь Жуюй знал ответ: потому что он понимал Гунсунь Чэня лучше, чем кто-либо другой.
Труднее всего разглядеть самого себя. Но в то же время никто не знает человека лучше, чем он сам.
Тук...
Тук...
Тук...
Гулкие удары сердца становились все громче и громче.
Однако рука Янь Жуюя, прижатая к груди, не ощущала пульсации.
В его груди была лишь зияющая пустота.
Янь Жуюй сжался внутри Божественного Древа, точно младенец в чреве матери. Он чувствовал странный, непреодолимый зов, но невольно погружался в этот мерный стук, словно в самый безопасный, самый надежный звук на свете.
Что же билось в его груди?
Это билось семя.
Зерно... Зерно... Первородный Зародыш...
Белый Гунсунь Чэнь с безучастным видом сорвал плоть с плеча Чёрного Гунсунь Чэня. Сгустки алого пламени, вздымаясь от Белого Лотоса Уничтожения Мира, сталкивались с тьмой, и полученные ими раны сплетались воедино. Чем свирепее они терзали друг друга, тем стремительнее шло слияние.
— Ты так слаб... С чего бы мне бояться тебя? — с ядовитой насмешкой выдохнул Белый.
Как-никак, Чёрный Гунсунь Чэнь представлял собой лишь его прошлое. И когда их силы начали переливаться из одного сосуда в другой, Чёрный неизбежно стал уступать. Вспыхнувшие в памяти воспоминания прошлых лет столкнулись с грядущим опытным воплощением, и Белый Гунсунь Чэнь восстанавливался кудеснее и быстрее. Ведь для него то далекое, наивное прошлое занимало от силы первые два-три десятка лет, тогда как последующие бесконечные века превратились в гигантский, мрачный свиток.
И все же Янь Жуюй избрал именно этот временной рубеж.
Как бы ни были спутаны воспоминания Янь Жуюя и кем бы он ни являлся в самом начале, сквозь хаос времени он неустанно взирал на то, как главный герой ступает на извилистый, темный путь. Он любил, ценил и тосковал по тому, самому первому Гунсунь Чэню, а потому всё должно было начаться именно отсюда.
Белый Гунсунь Чэнь испытывал к своему прошлому и отвращение, и жгучую зависть.
Ему был противен прежний «я» — беспомощная, никчемная тварь, которую предавали на каждом шагу и которая всё еще цеплялась за глупую доброту. И потому он с особым злорадством вскрывал память, смешивая силы и сдирая со своего теневого двойника обманчивые покровы благородства. Под этой маской скрывалась лишь беспросветная, грязно-черная тьма.
Он слишком хорошо знал собственную природу.
Он никогда не был тем несчастным, вызывающим жалость заморышем, каким его воображал себе Янь Жуюй.
Чёрный Гунсунь Чэнь тоже тихо усмехнулся.
Его смех, в отличие от неистового хохота Белого, прозвучал сдержанно и холодно.
— Ты просто завидуешь, что его любовь принадлежит мне, — с нескрываемой издевкой произнес Чёрный, глядя прямо в глаза своему будущему «я». — Ведь даже уходя, он оставил свое сердце именно мне.
Чёрный Гунсунь Чэнь ласково прижал руку к груди:
— Начало всего его существа бьется в моем теле. И сколько бы ты ни пытался отобрать его... что ты сможешь сделать?
Вспыхнувшее с новой силой белое пламя и взревевшая тьма окончательно смешались, превращая поляну в ристалище двух свирепых хищников.
И эта битва действительно шла не на жизнь, а на смерть.