Ледяная, белоснежная радужка Чёрного босса выглядела завораживающе. Однако за подобной красотой почти всегда таилась смертельная опасность.
Едва Гунсунь Чэнь шагнул ближе, Гунсунь Ли схватил Янь Жуюя за отворот халата и предостерегающе произнёс:
— Не подходи к нему.
Янь Жуюй ощутил исходивший от мужчины лютый мороз, но лишь качнул головой и лёгким, неуловимым движением выскользнул из хватки.
— Всё в порядке.
Гунсунь Ли на мгновение опешил. Он был уверен, что от него не уйти. И всё же юноша, подобно весеннему ветерку, с невероятной грацией очутился подле Гунсунь Чэня.
Гунсунь Ли лишь стиснул зубы. Не почувствуй он эту жуткую, давящую ауру, с чего бы ему стеснять движения Янь Жуюя? Он ведь не от нечего делать ринулся вмешиваться! Сородичи из клана Гунсунь, доселе скрывавшиеся в тени, тоже явились на свет, настороженно следя за каждым шагом Гунсунь Чэня.
И как тут не насторожиться?
Ничем не прикрытая, лютая жажда крови, исходившая от Гунсунь Чэня, была направлена прямо на родной клан.
Но почему?
Разве до уединенной медитации всё не было благополучно?
Янь Жуюй поднялся на цыпочки и ладонями прикрыл глаза Гунсунь Чэня.
— Брат Семнадцать, что ты видишь? — тихо спросил он.
Голос мужчины прозвучал сипло и медленно:
— Жуюй...
Последовала долгая пауза.
— Гунсунь Ли... И остальные.
Янь Жуюй облегчённо вздохнул. Он собрался было убрать руки — по крайней мере, Чёрный босс не воспринимал всех сородичей как смертельных врагов. Однако Гунсунь Чэнь крепко сжал его запястье, не позволяя отстраниться. Белизна в его глазах так и не угасла.
— Жуюй, — произнёс он с мрачной прохладой, — как давно ты не видел безумцев?
— С того самого дня, как вы ушли в медитацию, — твёрдо ответил Янь Жуюй.
Чёрный босс холодно усмехнулся. Его пальцы, касавшиеся кожи юноши, всё ещё сохраняли тепло, но дыхание, обожигавшее ухо, разило могильным холодом. Это резкое противоречие заставило Янь Жуюя перехватить руку Гунсунь Чэня и обвить его шею, притягивая к себе и укладывая его голову себе на плечо. Пронзительный мороз, исходивший от мужчины, заставил юношу нервно вздрогнуть.
— Я не знаю, что произошло, но тебе больше не нужно через силу поддерживать ради меня тепло.
Янь Жуюй был бы последним глупцом, не пойми он, что с телом Гунсунь Чэня творится неладное.
И в то же мгновение место, где они соприкасались кожей, окончательно заледенело.
Слишком холодно.
Зубы Янь Жуюя невольно застучали. Мороз был поистине невыносимым.
Он изо всех сил обнял сильное тело Чёрного босса. В ответ железные объятия сжали его хрупкие плечи с такой душащей силой, что в уголках глаз юноши выступили слезы от боли.
— Брат Семнадцать... твои глаза... ты всё ещё не можешь их контролировать?
Тело Чёрного босса оставалось ледяным, словно потерявшим способность к человеческим чувствам, но неистовая, дикая аура вновь вырвалась наружу. Она захлестнула всё вокруг бушующим штормом, сметя всю обстановку в коридоре. Гунсунь Ли и остальные сородичи поспешно отступили, спасаясь от стремительно расползавшегося мёртвого инея.
— Этот безумец... заставил меня разделить с ним все его заточенные воспоминания и всё прошлое.
Эти слова прозвучали с нечеловеческим холодом. Каждое заиндевевшее слово обжигало обнажённую кожу Янь Жуюя, словно ледяная игла.
Юноша попытался осмыслить сказанное.
«Ляньжун... сделал это намеренно».
Янь Жуюй ни за что бы не поверил, будто Белый босс решился на подобное из щедрости. За каждым его поступком кроется умысел. Разделить воспоминания казалось благом, но будь это благом на самом деле, Чёрный босс не утратил бы контроль над собой...
Разделив память, он сбросил на него и половину своего безумия.
Разделенное пополам безумие действительно помогало Белому сохранять ясность ума, но сердце Янь Жуюя ухнуло вниз. Если только Белый босс не дошёл до крайности, он ни за что не позволил бы кому-либо вглядываться в собственное прошлое.
Он не стал бы делать этого ради банальной издёвки над Чёрным.
И всё же в этом крылась лютая, искусно замаскированная злоба.
Ляньжун нарочно выбрал именно этот момент.
Принять чужое жестокое прошлое и чужую извращённую смуту прямо во время глубокого погружения в себя... Самым большим чудом было то, что Чёрный босс не обратился в демона на месте.
Не пройдя через подобное лично, невозможно ощутить всю глубину той искажённой одержимости. Янь Жуюй мог лишь снова и снова гладить Гунсунь Чэня по спине, пока эта мощная, несокрушимая спина вдруг не согнулась, и мужчина всем весом не повалился на юношу.
Янь Жуюй изо всех сил удержал его и бросил быстрый взгляд на Гунсунь Ли и остальных:
— Быстрее, зовите лекаря!
Потребовалось немало усилий, чтобы перенести Гунсунь Чэня в покои. Маленький сирен и китёнок, кружившие рядом, оказали посильную помощь, хотя подходить близко к Гунсунь Чэню так и не осмелились.
Маленький сирен прижимал к груди превратившегося в ледяную сосульку цветочного духа.
Совсем недавно этот наивный малыш по незнанию ринулся помочь. Янь Жуюй даже закричать не успел, а дух, едва коснувшись Гунсунь Чэня, мгновенно застыл в ледяной корке. К счастью, сирен объяснил, что подобные создания удивительны: хоть они и слабы, но способны медленно впитывать эссенцию Неба и Земли. Чистая сила льда Гунсунь Чэня для любого другого оказалась бы смертельным ядом, но цветочный дух со временем сумеет её усвоить и оправиться.
Чёрный босс лежал на кровати Янь Жуюя с закрытыми глазами. Изморозь ползла от ложа, захватывая всё новые пространства. К моменту, когда Гунсунь Ли привёл лекаря клана, даже ступени перед крыльцом превратились в прозрачный лёд.
Гунсунь Ли на мгновение замер.
— Твоего совершенствования едва ли хватит. Смотри, как бы не замёрзнуть прямо на пороге.
Приведённая им врачевательница, Гунсунь Мэн, вспыхнула от возмущения:
— О себе бы лучше подумал! Эта сила разит всех без разбора!
С этими словами она отправила в рот две пилюли и, даже не взглянув на Гунсунь Ли, гордо прошествовала в дом.
Оставшийся снаружи Гунсунь Ли лишь хранил молчание. Посмотрев на расползающийся белёсый иней, он невольно погладил шею.
Ещё тогда, когда он пытался остановить Янь Жуюя, он в полной мере ощутил на себе эту удушливую жажду убийства. Они принадлежали к одному поколению, однако Гунсунь Чэнь ушёл далеко вперёд, и догнать его было уже невозможно.
Гунсунь Ли вздохнул, но не стал предаваться лишним размышлениям. Скрыв своё присутствие и полностью подавив ауру, он бесшумно скользнул вслед за ней и как раз успел к последней фразе Гунсунь Мэн:
—... Почему он не нападает на тебя? — В её голосе звучал явный живой интерес.
Янь Жуюй окинул взглядом её вызывающе-пурпурное одеяние, и уголок его губ невольно дёрнулся.
— На тебя ведь он тоже не напал?
Гунсунь Мэн возразила без тени сомнения:
— Это совсем другое! Я приняла духовную пилюлю, и сейчас моя аура ничем не отличается от ауры Семнадцатого брата. На какое-то время он принимает меня за своего. А этот дурень Гунсунь Ли просто сжал своё дыхание до предела и прокрался следом, поэтому он даже рта открыть не смеет — стоит ему выдохнуть, как его тут же вышвырнет наружу.
Гунсунь Ли, стоявший в тени, лишь мысленно вздохнул. Обязательно было порочить его честь при первой же возможности?
Янь Жуюй на мгновение задумался, а затем спокойно произнёс:
— Возможно, всё дело в нашей связи дао-партнёров?
Гунсунь Мэн почувствовала здесь какую-то нестыковку, но более убедительного объяснения найти не смогла.
Спустя пару мгновений она поражённо ахнула:
— А где его демон сердца?
Янь Жуюй на секунду замялся.
— Боюсь, встретиться с ним тебе не удастся.
Гунсунь Мэн без обиняков заявила:
— Если я не найду демона сердца, как мне его исцелять? Впрочем, даже найди я его, не факт, что смогла бы помочь. Дело тут вовсе не в ранениях. Он полностью разделяет боль и радость с этим демоном, его затянуло в пучину, где ему быть не должно.
— Выходит, врачеватели здесь бессильны?
Гунсунь Мэн немного помешкала, после чего призналась:
— Дело не в том, можно ли помочь. Ты и сам видишь, что происходит с Гунсунь Чэнем. Он попросту сбросил все сдерживающие путы. Это не болезнь, а смена его внутреннего состояния... Всё равно что человек с невероятно скрытным характером вдруг перестаёт прятать свою силу. Или как вспыльчивый культиватор, который и не думает сдерживать давящую ауру. Случай Семнадцатого брата — это просто сброшенные оковы.
Вот только лицо её оставалось мертвенно-бледным. Все в клане знали непредсказуемый нрав Гунсунь Чэня. Подобное поведение выглядело слишком опасным.
— Я понял. Спасибо, — спокойно отозвался Янь Жуюй. В его голосе не проскользнуло ни капли отчаяния из-за беспомощности лекаря. Повернувшись к Гунсунь Ли, который всё так же не смел произнести ни слова, он добавил: — Вам обоим лучше уйти. Я хочу поговорить с братом Семнадцать наедине.
Гунсунь Мэн хотела было возразить, но Гунсунь Ли, не дав ей опомниться, вытащил её за порог.
Силы лекарей традиционно уступали боевым культиваторам, и хрупкая Гунсунь Мэн ничего не могла противопоставить его хватке. Оказавшись снаружи, она вспыхнула от гнева:
— Что ты делаешь?! Ты подталкиваешь его дао-партнёра к верной гибели! Ни ты, ни я не знаем, в каком состоянии сейчас Семнадцатый! Если оставить с ним этого слабого юношу, и случится беда...
— Если бы беда действительно могла случиться, как думаешь, почему до сих пор никто из старейшин не вмешался? — негромко перебил её Гунсунь Ли.
Гунсунь Мэн застыла на полуслове.
И то верно. Клан Гунсунь ни за что не стал бы сквозь пальцы смотреть на гибель Гунсунь Чэня. Так почему же старейшины хранят молчание?
Тем временем в комнате Янь Жуюй отправил маленького сирена и китёнка прочь, строго запретив им возвращаться. Плотно затворив двери и окна, он подошёл к ложу.
Тело Гунсунь Чэня излучало леденящий хлад.
Бесконечный иней сковал всю округу. Архитектура клана Гунсунь во многом напоминала мирскую: хоть большинство обитателей и были культиваторами, эти величественные подворья рождали в душе Янь Жуюя куда больше теплоты, чем холодные высоты Небесной секты Мухуа.
Он приложил ладонь к груди Гунсунь Чэня.
Ровный, мощный стук сердца принёс юноше облегчение.
Пальцы Янь Жуюя покраснели от мороза, он невольно вздрогнул, но ледяная корка так и не осмелилась коснуться его кожи.
Задёрнув полог, юноша скинул обувь, забрался на кровать и обнял Гунсунь Чэня.
Иней, уже дотлевший до ресниц мужчины, словно на мгновение заколебался, не решаясь обратить их в серебро. Сердце Янь Жуюя встрепенулось, и он ещё плотнее прижался к груди Чёрного босса.
Белый покров, затянувший тело Гунсунь Чэня, неохотно начал отступать.
Но этого было мало.
Янь Жуюй нахмурился. Лёд все ещё покрывал добрую треть тела мужчины и явно не собирался сдавать позиции.
Вздохнув, юноша решительно сбросил верхнее платье.
Оставшись полностью нагим, он освободил от одежд и Гунсунь Чэня. Накрывшись плотным одеялом, они сплелись в объятиях. Янь Жуюй дрожал так, что зубы выбивали дробь. Хотя его здоровье в последнее время заметно окрепло, перед лицом подобного лютого холода он всё равно смертельно бледнел.
Заходясь от дрожи, он упрямо зарывался всё глубже в объятия Чёрного босса, пусть даже каждый новый сантиметр соприкосновения приносил лишь обжигающий мороз.
Дрожащее дыхание касалось шеи Гунсунь Чэня.
— Раньше... одно время... я тоже очень боялся... — тихо шептал Янь Жуюй. — Я думал: если Ляньжун и вправду явился из иной временной линии, не означает ли ваша связь, что мы всё равно обречены на провал?..
Лишь сейчас, в этом крошечном мире под одеялом, Янь Жуюй позволил себе высказать свои сокровенные страхи.
Тонкие, бледные руки обхватили талию Гунсунь Чэня. Каждая пядь его обнажённой кожи налилась краснотой — набрякшей, воспалённой от лютого мороза. Пальцы юноши с силой впились в спину мужчины, но он так и не решился оцарапать его.
Янь Жуюю было невыносимо холодно.
Мысли, замерзавшие и замедлявшиеся с каждой секундой, удавалось удерживать лишь благодаря непрерывному шёпоту.
— Но именно эта связь подтверждает, что начало и конец могут сомкнуться... Запечатанная гробница Ляньжуна переплетена с моими снами... Каждый раз, когда очередная комната гробницы выплавляется заново, она снова и снова предстаёт передо мной во сне... Быть может, он насильно вплёл её в моё сознание на грани гибели? Полно... прожил ли я две жизни... или безумный цикл повторялся бесконечно?..
Смерть — предел всего, а уничтожение — конечная пристань.
Янь Жуюй почувствовал, как веки наливаются свинцом. Он пересилил себя и больно укусил кончик языка. Глоток солоноватой крови ненадолго вернул ясность разуму. Он мог бы снова прибегнуть к той силе, что явил в Тайной обители Неведомой Горы, но не смел.
Стоит слишком долго погрузиться в то вышнее, ледяное равнодушие — и вернуться уже не удастся.
Осознав, что никто больше не в силах приблизиться к Гунсунь Чэню, Янь Жуюй не нашёл ничего лучше этого глупого, отчаянного способа.
С трудом перенося мороз, он с трудом поднял дрожащую руку и коснулся лица Чёрного босса.
Гладкая, мужественная кожа принесла облегчение — покрывавший её иней растаял, пусть даже температура тела оставалась пугающе низкой. Янь Жуюй попытался нащупать в пространственном кольце пару согревающих артефактов, но стоит ли говорить, что каждый из них мгновенно рассыпался от лютого холода. В конце концов он сдался и бессильно уткнулся лбом в плечо Гунсунь Чэня.
— Мне кажется... — снова забормотал он, лишь бы не провалиться в небытие, — если заморозить чей-то труп подле тебя, он пролежит десять тысяч лет и не истлеет... Впрочем, доживём ли мы сами до десяти тысяч лет — большой вопрос... Сколько вообще живут культиваторы на стадии Шага за Предел? Вы насильно связали меня с собой узами дао-партнёров, а проверить мой жизненный срок так и забыли... Хех, а ведь даже срок жизни можно измерить... Спать хочется...
Янь Жуюй не сдержал тихого зева.
Он отчаянно цеплялся за сознание, понимая: уснёт — и это станет его концом. Если Чёрный босс проснется и обнаружит у себя в объятиях заиндевевший труп, это станет самой жестокой насмешкой судьбы... И всё же юноша не сдержался. Тело, расходовавшее последние силы на борьбу с морозом, более не могло удерживать разум. В какой-то миг его лоб уткнулся в шею Гунсунь Чэня, и он провалился в небытие.
Живое тепло этих объятий, прерывистый вздох, мелкая дрожь, бившая его даже во сне, и этот непрерывный, бессвязный шёпот... Утрата всего этого в единый миг отозвалась внутри тяжёлым ударом.
Белоснежные глаза мгновенно распахнулись.
Сдерживаемый доселе мороз хлынул наружу, разрастаясь с тысячекратной скоростью.
— Гунсунь Чэнь! — донёсся издалека громовой оклик.
Гунсунь Чэнь чувствовал угасающее тепло в своих руках. Дрожащее, слабое дыхание... Юноша смертельно боялся этого холода, но даже лишившись чувств, бессознательно тянулся к нему, ища защиты.
При взгляде на это бледное, измученное лицо лютовавший шторм инея словно наткнулся на незримый преграждающий приказ. Пометавшись мгновение, лёд внезапно растаял, обратившись хрустальной водой. Карнизы, стены, галереи — ледяные потоки, хлынувшие сверху, в одно мгновение превратили золотую осень в глухую зиму, заставив содрогнуться добрую половину поместья клана Гунсунь.
Взор Гунсунь Чэня оставался отрешённым, но движения были стремительны.
Он бережно извлёк Янь Жуюя из-под одеяла и слой за слоем облачил его в сухие одежды. Ложе по всему периметру выложили огненными кристаллами. Когда юношу вновь укутали, его пальцы уже восстановили приятное тепло. Лишь залегшая между бровей горбинка не разглаживалась: судорожно сжимая несколько огненных камней, он неспокойно ворочался, то и дело норовя высвободить из-под одеяла затекшую руку.
Гунсунь Чэнь равнодушно наблюдал за ним.
Янь Жуюй выпростал руку — мужчина молча убрал её обратно.
Выпростал снова — снова убрал.
Янь Жуюй жалобно застонал, его изящное личико скривилось, и он предпринял третью попытку вытащить руку.
Гунсунь Чэнь холодным взором смерил непокорную кисть.
А затем безапелляционно накрыл её своей ладонью.
Ощутив знакомое прикосновение, Янь Жуюй наконец успокоился. Он понемногу подался вбок, полностью обхватив его руку, а согретое огненными камнями тело расслабилось.
На этот раз то был не мучительный обморок, а глубокий, здоровый сон.
Белоснежные глаза не отрываясь следили за Янь Жуюем.
В сумраке угасающего заката юноша словно излучал мягкий, едва заметный свет. К его щекам вернулся живой румянец, придавая его красоте почти пленительное очарование, в котором не осталось и следа от недавней мертвенной бледности. Напоенные водой губы увлажнились, перестали дрожать и синеть. Печать смерти покинула его, однако опущенный взор Гунсунь Чэня стал ещё более непроницаемым.
Он находился без сознания, но его разум оставался ясен.
Каждый тихий шёпот, доносившийся до его уха, отпечатался в памяти Гунсунь Чэня.
Его робость, его скрытые страхи, суетные мысли и отчаянный бред... До самого конца Янь Жуюй кусал губы и язык, страшась угаснуть в обмороке. Каждое его движение говорило об одном: о безграничной, глубокой тревоге за него.
Не ощути Гунсунь Чэнь этого порыва, его пробуждение оказалось бы напрасным.
Тёплые пальцы ласково коснулись мочки уха Янь Жуюя.
Так что же за причина до сих пор удерживает его от окончательного согласия? Существование ли безумца, это разделение единого целого на двоих? Или же... есть нечто большее, о чём Янь Жуюй умалчивает?
Гунсунь Чэнь сохранял абсолютное хладнокровие.
И всё же он помнил слова, сказанные юношей в Небесной секте Мухуа... Тот утверждал, что этот мир сотворён искусственно. Что самому Гунсунь Чэню суждено пройти через бесконечные тернии, обратившись в безумного палача — самое падшее создание во всём мире культивации, чьи руки по локоть омыты кровью... На фоне настоящего это звучало как дикая сказка.
Но неопровержимые улики были перед глазами.
Сам факт существования Белого безумца подтверждал слова Янь Жуюя.
Если даже весь мир может оказаться иллюзией, то вторая история, поведанная юношей... Действительно ли то была всего лишь сказка?
К примеру, Великая Пустота.
Гунсунь Чэнь медленно заправил прядь волос Янь Жуюя за ухо, открывая спящее лицо.
Секреты, что таит в себе Жуюй, вполне могут оказаться ключом к разгадке.
— Тук-тук...
Снаружи раздался размеренный, исполненный почтения стук.
Голос Пятого старейшины произнёс:
— Семнадцатый, впусти меня.
— Нет, — отрезал Гунсунь Чэнь. Его голос звучал настолько отчуждённо, будто за дверью стоял абсолютно посторонний человек. — Войдёшь сейчас — я убью тебя на месте.
Пятый старейшина тихо усмехнулся:
— При твоём нынешнем уровне сил ты не сможешь убить меня.
— О происшествии в Небесной секте Мухуа вам действительно ничего не известно?
Этот ледяной вопрос мгновенно заставил Пятого старейшину сбросить маску добродушия.
— Семнадцатый, ты сейчас смертельно опасен. Если продолжишь терять контроль, то навредишь даже Янь Жуюю. Если не хочешь видеть меня — да будет так. Но сперва отошли его. Не смей держать его подле себя.
По недавним событиям и короткой стычке Пятый старейшина уже сделал определенные выводы.
Но даже при всех догадках он не мог позволить Янь Жуюю оставаться рядом с Гунсунь Чэнем. Сейчас всё обошлось лишь благодаря случаю. Если в следующий раз Гунсунь Чэнь окончательно впадёт в безумие, кто поручится, что он не поднимет руку на собственного дао-партнёра?
Клан Гунсунь стремился уберечь Янь Жуюя в первую очередь ради самого Гунсунь Чэня.
Их союз был скреплён перед лицом самого Небесного Дао. Если Гунсунь Чэнь по неосторожности погубит Янь Жуюя, это нанесёт его разуму сокрушительный удар.
Подобного нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах!
— Ты ошибаешься, — выдохнул Гунсунь Чэнь. — Лишь если его не будет рядом, я сойду с ума окончательно.
Леденящая жажда крови, пропитавшая его слова, заставила Пятого старейшину нахмуриться. Эта ярость была направлена не на него лично — то был ревущий, неистовый гнев чудовища, только что вырвавшегося из глубин преисподней. Ему не было дела до мира, но всё живое он презирал и жаждал уничтожить.
Пятый старейшина не решился рисковать и входить.
За себя он не боялся, но если Гунсунь Чэнь окончательно сорвётся... Это ведь сердце поместья клана Гунсунь.
Пятый старейшина отступил.
— Я буду приходить каждый день. И ты обязан давать мне возможность убедиться, что с Янь Жуюем всё в порядке.
Его тон стал суровым:
— Это не обсуждается.
После долгой паузы из комнаты донеслось:
— По рукам.
Не мешкая более, Пятый старейшина устремился к центру обители клана Гунсунь — месту, где законы и дисциплина блюлись с непреклонной строгостью.
Покои Гунсунь Чэня, впрочем, тоже находились неподалёку от центра.
Однако территории клана были настолько обширны, что даже центральная часть простиралась на многие ли, сплошь застроенная павильонами и галереями.
Пятый старейшина спустился возле небольшого терема, где его встретил ледяной голос Второго старейшины:
— Если он упрямствует — надо призвать его к порядку силой.
Пятый старейшина с улыбкой закатил глаза.
— Второй старейшина, как так вышло, что с годами у вас прибавляется лишь уровень сил, но никак не ума? — Со смешком переступив порог, он беглым взглядом окинул помещение. Здесь собралось с десяток древних стариков, к коим, впрочем, относился и он сам.
— В каком состоянии Семнадцатый?
Пятый старейшина ответил кратко:
— На грани безумия и ясности.
Второй старейшина сурово качнул головой:
— Я ещё тогда говорил: нельзя ослаблять бдительность. Семнадцатый лишился рассудка явно из-за вмешательства того, другого.
Из тени донёсся мягкий женский голос:
— «Того, другого»? К чему такие грубые слова? Разве тот — не тот же самый Семнадцатый?
Второй старейшина отрезал:
— Он носит то же имя, но он не наш Семнадцатый.
— Довольно.
Первый старейшина, Гунсунь Чандэ, пресёк готовый вспыхнуть спор.
— Наш клан насчитывает свыше пятидесяти старейшин. Для принятия решения достаточно присутствия восьми. Ныне здесь девятеро. Высказывайтесь, как нам поступить с Семнадцатым.
Нынешний всплеск безумия Гунсунь Чэня был опасен, но не критичен.
Хотя мороз и сковал треть поместья, иней не проявлял агрессии — то была лишь бесконтрольно выплеснувшаяся сила. Впоследствии лёд растаял, обратившись водой; пострадала пара сотен учеников, но обошлось без жертв.
Однако произошедшее и вести, принесённые Пятым старейшиной, требовали немедленных решений.
Слух о том, будто Белый Гунсунь Чэнь — лишь демон сердца Чёрного, в своё время пустил сам клан Гунсунь. Благодаря скрытным манипуляциям и давней подготовке, когда правда всплыла в Небесной секте Мухуа, большинство культиваторов лишь пожали плечами, посчитав это обычной причудой развития.
И лишь верхушка клана Гунсунь знала: то была от начала и до конца спланированная ложь.
Она ввела в заблуждение весь мир культивации. Более того, даже внутри клана Гунсунь, за исключением старейшин, никто не ведал истины.
— Тринадцатая старейшина, что скажешь? — обратился Первый старейшина к миниатюрной женщине в углу.
На вид ей можно было дать лет двенадцать, но взгляд её был исполнен вековой мудрости и кротости. Сложив руки на животе, она произнесла тихим, певучим голосом:
— Если происшествие в Небесной секте Мухуа действительно связано с Семнадцатым, то потеряв контроль, он навлечёт на клан Гунсунь страшную беду. Я предлагаю уничтожить его.
Из её уст, звучавших так кротко, слетели на редкость кровожадные слова.
Впрочем, остальных это не удивило: Тринадцатая старейшина ведала казнями и наказаниями.
Пятый старейшина возразил:
— Я предлагаю выждать. Семнадцатый взял себя в руки. Мы не можем поддаваться порыву и совершать необдуманные шаги, пока ситуация не прояснилась.
Тринадцатая старейшина ласково улыбнулась:
— Пятый старейшина, ты находишь мои слова необдуманными?
В этот момент с передних рядов раздался глухой, скрипучий голос:
— Он полагает, что появление Белого Семнадцатого — наша собственная оплошность.
Даже кроткая Тринадцатая старейшина предпочла умолкнуть.
Заговорившим был Третий старейшина клана Гунсунь.
Он крайне редко покидал свою обитель, и его появление стало для всех неожиданностью. Хотя он занимал третье место в иерархии, по возрасту он превосходил всех присутствующих. Много лет назад он достиг пика стадии Шага за Предел, но как и многие, застрял на этом рубеже. Не найдя пути к прорыву, он погрузился в глубокий сон под надзором старейшин.
Однако в прошлом году он неизъяснимым образом очнулся.
Кроме Первого старейшины, лишь немногие знали, что его пробуждение вызвано некими особыми обстоятельствами.
Все полагали, что Третий старейшина вновь погрузился в сон, и не ожидали увидеть его здесь.
Первый старейшина, благообразный мужчина средних лет с ухоженной бородой, неторопливо погладил её и произнёс:
— В прошлом году Третий брат очнулся лишь потому, что кто-то совершил скачок сквозь время и повернул историю вспять.
Остальные старейшины переглянулись. Поняв подплёку, они не проявили великого изумления.
Ибо Путь, коим шествовал Третий старейшина, был Путь прорицания. Он исчислял вышние знамения и предсказывал судьбы. Во всём мире под Небесами в искусстве прозрения с ним могли сравниться разве что сирены.
Сдвиг в Небесном Дао не мог пройти мимо его разума.
Его пробуждение было неизбежно.
Первый старейшина продолжил:
— Едва очнувшись, Третий брат произнёс: «Семнадцатый приведёт клан Гунсунь к погибели».
При этих словах лица присутствующих изменились.
Даже Пятый старейшина, защищавший Гунсунь Чэня, помрачнел. Как бы то ни было, процветание клана оставалось их главным долгом.
Первый старейшина добродушно усмехнулся:
— К чему такая тревога? Третий брат тогда добавил: «Мы совершили ошибку». Согласитесь, эти слова тогда лишь сбили меня с толку.
К сожалению, сказав это, Третий старейшина вновь умолк. Первому старейшине оставалось лишь приказать приглядывать за Семнадцатым с удвоенным вниманием.
И именно поэтому появление Янь Жуюя привлекло такое пристальное внимание Первого старейшины.
Спустя время Третий старейшина вновь подал голос, и на сей раз его слова были куда откровеннее.
Первый старейшина произнёс:
— Скачок сквозь время, изменение прошлого... Подобное не под силу смертным. Но если за этим стоит Семнадцатый... Как по-вашему, возможно ли это?
Первой отозвалась Тринадцатая старейшина:
— Этот юноша обладал невероятным талантом, подобный рождается раз в десять тысяч лет. Изменяй он законы мироздания — я бы не удивилась.
Двадцать второй старейшина со вздохом заметил:
— Убить такой талант... У меня рука не поднимется.
Первый старейшина спокойно продолжил:
— Совету старейшин достаточно восьми голосов для принятия решений, если две трети за — решение вступает в силу. Правило повелось с древности, когда старейшин было всего тринадцать. Ныне нас полсотни, а число голосов всё то же. Не кажется ли вам это странным?
Пятый старейшина сообразил быстрее прочих:
— Так то голосование по поводу Семнадцатого...
Первый старейшина произнёс с ледяным спокойствием:
— Решение о его казни не прошло.
Пятый старейшина нахмурился, оглядывая присутствующих:
— Быть не может! Соберись хоть весь Совет, сторонников казни нашлось бы от силы двое-трое! Остальные либо воздержались бы, либо выступили против!
Пятый старейшина был лекарем, и портить с ним отношения не рисковал никто — кому не понадобятся ценные пилюли в критический миг? Благодаря мягкому нраву у него не было врагов в Совете, и он наперечёт знал тех, кто желал смерти Гунсунь Чэню... Набрать нужные голоса было попросту невозможно!
Третий старейшина заговорил вновь — медленно, размеренно, будто каждый вдох давался ему с трудом:
— Вы ведь помните Гунсунь Ху?
Имя, брошенное невзначай, заставило присутствующих задуматься. Лишь спустя мгновение они вспомнили, о ком речь.
— Отце Семнадцатого?
Хотя официально это не разглашалось, в узком кругу старейшин всё давно было шито белыми нитками.
Третий старейшина продолжить:
— Если бы из-за роковой случайности Гунсунь Чэнь лишил жизни Гунсунь Ху, а после, не сдержав беса сердца, подставился под удары внешнего мира... Как бы поступил тогда Совет?.. Кто знает.
Он говорил загадками, но в его устах даже домыслы обретали вес пророчества.
Тридцать восьмой старейшина хмыкнул:
— Внешние враги? Убить собственную кровь ради ублажения чужаков — какая глупость! — Впрочем, грех отцеубийства заставил остальных умолкнуть.
Первый старейшина взмахнул рукой:
— Было то или нет, наш ли это Семнадцатый или чужой — спешить нельзя. Его приступ пока сочтём случайностью. Когда он придёт в себя, я снова созову Совет, дабы они предстали перед нами ликом к лику. Таково моё слово. А каково решение ваших восьми голосов?
— Согласен.
— Не возражаю.
— Пусть так.
— Согласен.
* * *
Тринадцатая старейшина подала голос последней, но и она кивнула.
При всей своей жесткости она более всех пеклась об интересах клана Гунсунь, и уступала лишь тогда, когда видела в этом выгоду.
Когда в тереме остались лишь Первый и Третий старейшины, воцарилась тишина.
Первый старейшина повел пальцем, и с полки слетел изящный чайный прибор:
— С тех пор как ты погрузился в сон, нам не выпадало случая посидеть за чаем и партией в вейци.
— Нечему у тебя учиться, — отозвался Третий старейшина.
Он взрастил Первого старейшину на своих глазах, а потому держался с ним как со старшим.
Прорицателям редко удавалось достичь вершин — большинство погибало, слишком глубоко заглянув в тайны Небесного Дао. Третий старейшина проделал долгий путь, прежде чем занять своё место.
Первый старейшина с улыбкой заварил чай.
Его тон утратил прежнюю властность, став тёплым и домашним:
— Третий брат, скажи мне правду: ты ведь утаил половину?
Третий старейшина пригубил чай, ничем не выдав смущения:
— Что я утаил?
Первый старейшина мягко улыбнулся:
— О той «ошибке»... Если бы Совет вынес приговор Семнадцатому лишь по той причине, что ты назвал, я был бы глубоко разочарован.
Отцеубийство?
Из-за какого-то Гунсунь Ху Совет не стал бы заходить так далеко.
Даже не будь Первого старейшины на том заседании, он пересмотрел бы решение... Если только за этим не кроется нечто более жуткое.
Его взгляд остыл.
— Гниль в Совете требует очищения, но я пока не решил, насколько глубоко пускать нож.
Третий старейшина опустил пиалу:
— Не пытайся выведать. Судьбу нельзя исчислить до конца, а правду нельзя изрекать полностью. Я должен был истлеть в вечном сне, став лишь горсткой пепла, но проснулся в прошлом году — и то великое чудо... Чандэ, ныне сложилась лучшая из возможных долей. Клан Гунсунь должен стать опорой Семнадцатому, а не преградой. Иначе...
Мудрый, устремлённый вдаль взор прозрел сквозь толщу пространства и времени, остановившись под сенью исполинского Первородного древнего древа.
Силуэт юноши шагнул к древнему стволу. В миг их слияния весь мир содрогнулся, пробуждаясь от небытия... Пробуждение, ставшее началом конца для всего живого.
И ныне самое важное...
Кроется не только в Гунсунь Чэне, но и в том юноше.
Третий старейшина не мог помыслить, что Янь Жуюй и Гунсунь Чэнь свяжут свои судьбы столь неразрывно. Из прошлого или будущего — их взоры устремлены лишь на него.
Оставалось лишь надеяться, что эта переменная не приведёт мир к окончательной гибели.