Янь Жуюй едва не расхохотался. Внутри него, всплывая из самых глубин, колыхнулось нечто невесомое — словно то, что так долго притворялось несуществующим, наконец вырвалось наружу, являя свою суть. Это было похоже на первозданный мрак, изначально игнорировавший любое сознание и теперь рвавшийся перешагнуть все мыслимые грани.
Но стоило этой неведомой, манящей тайне разлиться по жилам, как подушечки его пальцев обдало жаром. Да и не только их: в то же мгновение ладони, запястья и предплечья охватил палящий, почти обжигающий зной.
Янь Жуюй невольно опустил взгляд туда, где прежде покоились браслеты. Выше локтя. И на запястьях. А «прежде» — потому что с его тела только что соскользнули два сгустка пламени. Знакомый холодный металл растаял, превратившись в жидкий огонь, и перед глазами Янь Жуюя оба потока слились воедино.
Браслеты горели.
Голос застрял у него в горле. Вдруг внезапный помысел вихрем ворвался в разум. Мысль была настолько безумной, что казалась совершенно невозможной, и всё же, возникнув лишь на мгновение, она безраздельно завладела им.
Никакого другого объяснения не существовало.
— Как давно... вы скрывали это от меня?
Слова вырвались сами собой, но ответа не последовало. Растерянно вскинув голову, он уставился перед собой. В его смоляно-черных глазах стояла влажная пелена — словно ледяной первый дождь на исходе зимы, обжигающий стужей, но притягивающий взгляд.
Оба Гунсунь Чэня — и в белоснежном, и в иссиня-черном — хранили молчание. Но даже без слов Янь Жуюй отчетливо понимал их замысел. Разум его затуманился.
Произнести догадку вслух было несложно. Едва прочные браслеты спали с его рук, Янь Жуюй понял: Гунсунь Чэнь вознамерился сотворить нечто крайнее. И все же... пусть он и подозревал подобное, поверить в то, что тот действительно решится на такой шаг, казалось немыслимым.
Зачем? Зачем ему идти на это?
Глубокая, щемящая растерянность поднялась из самых глубин его души.
— Зачем?
Гунсунь Чэнь в белом перевел ледяной взгляд на Гунсунь Чэня в черном и с отвращением процедил:
— А ты как думаешь? Хорошую же собаку ты выстирал и пригрел.
Его ненависть к черной ипостаси ничуть не угасла — всё то же глухое, непримиримое презрение.
Гунсунь Чэнь в черном лишь вальяжно усмехнулся:
— Будь ты сам к этому равнодушен, разве согласился бы? — Отнесся он к чужому гневу с привычным спокойствием. — Раз уж согласился, нечего валить всё на меня.
— Могли бы и без этого обойтись... — пробормотал Янь Жуюй.
Пламя разгоралось всё ярче, и жар его, казалось, жег само сердце Янь Жуюя.
Гунсунь Чэнь в белом отвел взор от своей второй половины и въелся взглядом в Янь Жуюя. Смотрел он странно: за глубоким, непроницаемым мраком в его глазах изредка пролетали искры небывалой, затаенной нежности.
Все приготовленные слова застряли у Янь Жуюя в горле, и он на мгновение совсем забыл, что хотел сказать. Одеревенев, он мимоходом облизнул пересохшие губы — и тут же заметил, как за этим движением пристально уставился Гунсунь Чэнь в черном.
От этого внимания внутри с новой силой вспыхнула тревога. Он не понимал природы этого душащего беспокойства и, пытаясь с ним справиться, принялся судорожно перебирать в памяти сторонние мысли, лишь бы отвлечься. Смотреть в глубину происходящего было страшно — чувственная буря обжигала его, словно огонь. Стоило оглянуться — и он рисковал утонуть в этом удушающе-горячем, плотном потоке чувств, выдержать который был просто не в силах.
Странное дело: они ведь уже видели, какая опасность здесь таится, и именно поэтому не пустили остальных. Но не успели они добраться до самой сути, как их захлестнула эта мучительная мешанина чувств. Едва ощутив манящий зов Первородного Древнего Древа, Янь Жуюй понял, что его собственная воля трещит по швам.
Перед этим притяжением разум был бессилен. То был древний, въевшийся в самую кость зов — трепетный, непреодолимый, во сто крат более властный, чем тот сладкий запах духовных корней, что чаровал его когда-то.
"Подумай о чем-нибудь другом! О чем угодно... Например, о Хуа Байдао!"
Одно только имя Главы секты Хуа подействовало как ушат ледяной воды на голову.
Янь Жуюй искренне презирал этого человека. Пусть среди демонических заклинателей Южного континента Хуа и не водилось святых, но преступать все грани, беспрепятственно топить людей в крови и превращать чужие жизни в раздаточный материал для жертвоприношений... Чего добивался Хуа Байдао? Ожидал ли он увидеть подобный исход? Рассчитывал, что Янь Жуюй, словно слепой дурак, сам шагнет в приготовленную ловушку? И не потешался ли он где-то вдали над их «глупостью»?
Да только кто из них на самом деле оказался дураком?
В следующее мгновение прямо перед ними соткался силуэт Хуа Байдао. На нем было ярко-алое одеяние, намокшее так, словно он только что вынырнул из пучины; растрепанные волосы свисали по плечам, а на лице застыло крайнее ошеломление.
Янь Жуюй онемел от изумления.
Он же просто подумал о нем! С чего вдруг того приволокло прямо сюда? Стоп... А это точно дело его рук?
Хуа Байдао опешил ничуть не меньше. Взглянув на стоящих перед ним Гунсунь Чэней — и на одного, и на другого, — он мгновенно побледнел. На его утонченном, смутно-женственном лице проступила мрачная тень. По тому, как судорожно взметнулась его духовная аура, становилось ясно: эта внезапная телепортация застала его врасплох.
Янь Жуюй впервые увидел на лице Хуа Байдао нескрываемый, животный страх. Это невольно вызвало у него усмешку:
— Что, не ожидал такого поворота?
Как бы там ни было, загнать этого гада в угол уже само по себе было отличной новостью.
Не прошло и полдня с тех пор, как этот подлец сбежал! Хуа Байдао дал дёру явно не от страха — у него за душой имелся верный козырь. Возможно, он думал, что за ним не увязаться, ведь та таинственная дверь, через которую он скрылся, выглядела донельзя странно. Или же рассчитывал, что Янь Жуюй неизбежно шагнет за порог, попав в смертельную ловушку, откуда нет возврата?
Янь Жуюй задумчиво огляделся. На это Хуа Байдао и полагался? Место и впрямь было жутким: хоть они и замерли на месте, гигантская тень вдали словно сама по себе неумолимо надвигалась на них. По крайней мере, судя по рассказам старшего брата Янь Хуна, мир за Вратами выглядел совсем иначе.
Неужели Хуа Байдао что-то переиначил здесь? Вот только сам бедолага никак не ожидал, что его затянет вслед за ними.
Лицо Хуа Байдао стало наливаться свинцом:
— Как тебе удалось... Впрочем, неважно.
Он попытался умолкнуть, изо всех сил сжимая губы, но тут Гунсунь Чэнь в белом небрежно спросил:
— Твой замысел увенчался успехом?
Вопрос прозвучал неожиданно, но Хуа Байдао не сумел сдержать собственную гортань — слова сами рвались наружу, помимо его воли:
— Разумеется! Стоит вам всем кости сложить, и всё увенчается успехом!
Поняв, что ляпнул лишнего, Хуа Байдао позеленел от ярости. Вид у него был такой, будто он готов был прямо сейчас повеситься или заткнуть себе глотку первым попавшимся предметом, лишь бы не выдать ничего больше.
Такая судорожная реакция лишь облегчала задачу. Янь Жуюй не понимал, отчего ему вдруг стало так весело, но он смеялся от души — да так задорно, будто чужие эмоции окончательно вышли из-под контроля.
— Вот оно что, — со смешком проговорил он. — В этом месте никто не способен удержать истину за зубами.
Настоящий идеальный уголок для игры в «правду или действие», где никто не в силах солгать!
Так вот почему он столь быстро разгадал намерение обеих ипостасей Гунсунь Чэня! Те два браслета изначально были частью их единой сущности. Переступив порог этого пространства, они повиновались истинной воле своих владык и переплавились на глазах у Янь Жуюя в единое целое. Это и был их выбор, о котором они молчали всё это время.
"До чего жутко," — подумал Янь Жуюй.
В обычном мире никто не говорит чистую правду каждую секунду — ведь существуют и спасительная ложь, и недомолвки, а бездумное обнажение истины лишь разрушает гармонию. Но здесь ничье горло не повиновалось своему хозяину.
Янь Жуюй перевел взгляд на приближающееся Первородное Древнее Древо. Верно: хотя они и прекратили мчать на облаке, колоссальный ствол... это жуткое, заслоняющее небо древо само надвигалось на них, накрывая всё вокруг тяжелым саваном теней.
Хуа Байдао метался, готовый заплатить любую цену за побег, но любые его потуги были тщетны перед лицом наступающей тьмы. Его лицо перекосило от ужаса. Вперив пылающий ненавистью взгляд в Янь Жуюя, он прохрипел:
— Что ты сделал?!
Последние обрывки фальшивой маски слетели с него. Фиолетовое сияние, клокотавшее вокруг его тела, было следом отчаянной попытки пробить проход между мирами. Но даже повторно воззвав к магической двери, он не смог вырваться. Каждое открытие этих ворот требовало жестокой жертвы, взамен даруя возможность переместиться в любую точку континента. Хуа Байдао прибегал к ним лишь в самых крайних случаях — плата кусалась даже для него. Но в этот раз древний артефакт не сработал. Принесенная жертва канула в никуда, оставив его ни с чем.
Хуа Байдао прекрасно понимал... Понимал, что означает оказаться здесь и к каким последствиям это приведет. В его взгляде, устремленном на Янь Жуюя, не осталось и капли прежней симпатии — лишь ледяная, ядовитая злоба. Все былые чувства сгорели, уступив место лютой ненависти. Он с абсолютной отчетливостью осознавал: сотворить подобное в этом мире способен лишь один человек — Янь Жуюй. Никому иному не под силу с такой легкостью притащить чужую душу сюда, словно достать вещь из кармана. И неважно, что сам Янь Жуюй, возможно, еще не осознавал всей полноты своего могущества.
До чего же уродлива была натура этого человека! Покуда он испытывал к Янь Жуюю благосклонность, то плел против него козни без тени колебаний. Но стоило кому-то отплатить ему той же монетой, как его охватила бешеная ярость. Лицо Хуа Байдао, прежде утонченное и привлекательное, исказилось диким, измывательским оскалом. Не сдерживай его страх совершить оплошность да два Гунсунь Чэня, следящие за ним хищными глазами, он давно кинулся бы в атаку.
Янь Жуюй лишь легко усмехнулся:
— Я и пальцем не шевельнул. Разве ты не сам здесь объявился?
Гнев Хуа Байдао вполне можно было понять. По его расчетам, сейчас он должен был почивать на лаврах, выжидая плодов своей победы. Пусть повернуть вспять законы мира за Вратами и вылепить из него нужный порядок было невероятно тяжело, достаточная плата гарантировала успех. Пусть результат не был предрешен на сто процентов, их нынешняя попытка превосходила по размаху всё, что предпринимали предшественники. Они шагали к цели, и каков бы ни был финал, в конце их ждал вожделенный покой.
Возвращение всего сущего к истокам.
Но всё испортил Янь Жуюй... Именно Янь Жуюй!
Взгляд Хуа Байдао наливался кровавой яростью. Как бы ни манила его загадочная аура Юноши, горечь рухнувших замыслов и бессильный гнев перевешивали всё.
Янь Жуюй же, ничуть не заботясь о перекошенной физиономии Главы секты Хуа, повернулся к обоим Гунсунь Чэням:
— Я не согласен.
Слова прозвучали невпопад. Секунду назад они противостояли Хуа Байдао, и вдруг Янь Жуюй роняет эту фразу — с таким видом, словно ведет светскую беседу.
Гунсунь Чэнь в черном изогнул бровь, а Гунсунь Чэнь в белом и вовсе тихо рассмеялся. Ледяными пальцами он легко прикоснулся к затылку Янь Жуюя и с улыбкой проговорил:
— Отказываешься? С чего бы? Прежде ты ведь так любил повторять, что мы — одно целое. А теперь не согласен?
Вот она, их тайная загадка! Вот что всю дорогу казалось Янь Жуюю странным и нелепым! Надо же — два Гунсунь Чэня умудрились договориться за его спиной! Янь Жуюй даже не знал, благодарить ли их за такую трогательную заботу или ругать за то, что они напрочь ломают собственные характеры.
Не окажись они в этом мистическом месте, заставляющем выкладывать чистую правду, Янь Жуюй, быть может, так ничего бы и не понял. На его глазах сплавленный сгусток, сгоревший мгновением ранее, превратился в единый артефакт, переливающийся черным и белым.
Посмотрев на кольцо-браслет, он на мгновение задумался, а затем заговорил не спеша:
— Когда вы догадались...
Он и сам не мог вспомнить, когда у него впервые мелькнула эта мысль. Вернее, он просто не предполагал, что у этих двоих возникнет подобное намерение. Раньше у Янь Жуюя появлялись разные соображения, но он так и не решился воплотить их в жизнь. Он уважает волю Гунсунь Чэня. Любого из них.
— А разве тут нужно было гадать? — сухо отозвался Гунсунь Чэнь в белом. — В твоей голове, Янь Жуюй, кроется слишком много загадок.
Янь Жуюй горько усмехнулся. Глядя на надвигающуюся тьму, он тихо произнес:
— И то верно... Мне следовало всё понять еще тогда, когда Демонический зверь грёз забросил меня на ту небывалую временную линию. Но в тот момент мои догадки были туманны. Лишь удостоверившись, что эта временная петля — далеко не первая, я осознал: ваша суть намного сложнее, чем банальный переход из будущего в прошлое.
Он уставился на Гунсунь Чэня темными, как ночь, глазами:
— Вы сами по себе — олицетворение двух эпох. Один из вас — это Прошлое, а другой — Будущее.
— Один — река Прошлого, другой — волна Будущего. А все ваши «прежде» и «потом» — лишь замкнутый круг, рассеченный в теле одного человека.
Гунсунь Чэнь в черном никогда не обретет собственного будущего, ибо его будущее — это Гунсунь Чэнь в белом. А у Гунсунь Чэня в белом нет прошлого, ибо то прошлое отсечено и исторгнуто прочь.
Янь Жуюй устало потер лоб.
Гунсунь Чэнь в белом с явным интересом наблюдал за ним. Вид озадаченного Янь Жуюя, похоже, доставлял ему немалое удовольствие, и он с прищуром спросил:
— И что же дальше?
Янь Жуюй смерил его тяжелым взглядом. Всю дорогу его удивляло странное согласие между ними, но он и помыслить не мог, ради чего они объединились!
— Да если вы и слились воедино... — Янь Жуюй посмотрел на надвигающуюся тень, и голос его упал: — Что дальше? Снова потерпеть поражение?
Говоря это, он крест-накрест обнял себя за плечи, словно изо всех сил пытался укротить дикий, рвущийся изнутри порыв.
"Я видел, как Жуюй шагнет к Первородному древнему древу..."
То было пророчество.
Эта фраза вспыхнула в сознании Янь Жуюя. Гунсунь Чэнь с самого начала понимал всё без прикрас: абсолютная сила — единственное, что имело значение. Ни один из них по отдельности не обладал полнотой могущества. Лишь собравшись в целое, он мог стать прежним собой.
Прежде Янь Жуюй уже пытался оценить уровень культивации Гунсунь Чэня: если тот в одиночку одолел толпу Почтенных Бессмертных, его сила превосходила любые представления.
Но что стояло выше этой вершины?
Стадия Разрушения Пустоты. Посюй.
Янь Жуюй поперхнулся кашлем и тихо пробормотал:
— Теперь я понимаю, почему Лань... — Он осекся.
Разрушение Пустоты... Что именно разрушает эта «пустота»?
Янь Жуюй горько усмехнулся и вновь перевел взгляд на браслеты. Их слияние в единое кольцо было пророческим знаком.
Два в одном.
Присмотрись кто-нибудь внимательнее, и стало бы заметно: Янь Жуюй избегал смотреть на Гунсунь Чэней. Он отводил глаза, будто перед ним стояло нечто запредельное, внушающее трепет. Это выглядело странно — словно он боялся обжечься о яркое пламя, хотя огонь давно погас, а эти двое ни за что на свете не причинили бы ему вреда.
Его растерянный, колеблющийся вид отзывался хрупкой незащищенностью — ни следа не осталось от той исполненной решимости уверенности, с которой он шагал за Врата.
— Янь Жуюй, о чем, черт возьми, ты думаешь?! — зарычал Хуа Байдао, не вынеся молчания и полного небрежения к своей персоне.
Однако на него даже не взглянули — обратили в пустое место. Хуа Байдао, привыкший к подчинению, органически не переваривал подобного отношения. Его вспыльчивый, желчный нрав не прощал унижений. Прежде он мог уступить и притвориться покорным лишь потому, что дело не касалось его кровных интересов. Теперь же, когда на кону стояло всё, сдерживаться он не намеревался.
Янь Жуюй помнил, каково натальное духовное оружие Хуа Байдао. Как и его характер, его оружием была длинная плеть. Появлялась она крайне редко: в оригинальном романе говорилось, что стоит ему обнажить это оружие, как противнику выносился смертный приговор. В конце концов, являясь главным злодеем прямо сейчас, Хуа Байдао оставался им и в первоначальном сюжете. Разница была лишь в том, что тогда вместе с ним до конца дошел и Почтенный Янь Хуэй, вдвоем пакостя главным героям. Впрочем, если судить по канону книги, еще неизвестно, кто из них являлся настоящим злодеем.
Вот только Янь Жуюй, оглядевшись по сторонам, смутно ощутил: что-то здесь не так.
Едва Хуа Байдао занес руку для удара, как снопом повалился с облака наземь. На его плечи словно обрушилась невиданная тяжесть, пригвоздившая его к земле. Пусть он и являлся закаленным, невероятно живучим демоническим заклинателем, падение с такой высоты далось ему нелегко. Хуа Байдао предпринял попытку подняться, но чья-то невидимая десница с силой вдавила его обратно в грязь. Раз за разом он бился, безуспешно пытаясь сбросить эти невидимые оковы.
На его лице проступил дикий ужас. Он судорожно вскинул голову к небу.
А Янь Жуюю даже не нужно было оборачиваться.
Первородное Древнее Древо подошло вплотную.
— Я не согласен, — снова ровно и тихо произнес Янь Жуюй. Неизвестно, с кем именно он упорствовал.
Он не замечал, как живой блеск в его глазах стремительно угасал. Словно невидимая ладонь провела перед его лицом, разом сметая все человеческие чувства, не находившие себе места.
Он... он медленно обращался в лед.
Словно время по слою сдирало с него смертную плоть, словно чувства отпадали, подобно засохшей шелухе, и из самого сердца выставала изваянная из глины и камня божественная статуя, безраздельно завладевая его телом.
И тогда Янь Жуюй вымолвил:
— Я отказываюсь.
На этот раз он обращался вовсе не к людям.
Его ледяной, отрешенный взгляд уперся в исполинский силуэт, подступивший вплотную. Раскидистая крона, похожая на тысячи шевелящихся щупалец, ползла по небу. Непроницаемый мрак накрыл их с головой, погрузив всю округу в тень.
Янь Жуюй безмолвно взирал на Первородное Древнее Древо.
Первородное древнее древо недвижно застыло перед ним.
Не требовалось никаких доказательств: божественное древо, стоящее перед Янь Жуюем — этот невообразимый исполин — было самым настоящим плотским телом. В отличие от иллюзорного отражения в фантомах Демонического зверя грёз, здесь всё до единой детали было истинным. Вот только Первородное Древнее Древо отличалось удивительным покоем и кротостью, словно бы его прежнее безумное буйство было лишь сном.
Он отчетливо слышал зов своей первозданной сути.
Даже не размышляя об этом глубоко, Янь Жуюй уже знал правду. Он и этот древний исполин изначально являлись единым целым. Вернее сказать, эта невероятная оболочка некогда принадлежала ему.
Лишь в незапамятные времена Янь Жуюй отринул свой изначальный лик, приняв человеческое обличие и шагнув в бесконечный круг перерождений смертного мира.