— С кем — «я»? — машинально переспросил Янь Жуюй, всё ещё не успев сообразить, к чему клонит собеседник.
Гунсунь Чэнь не рассердился — напротив, усмехнулся. Сжав губы юноши щепотью, словно птичий клюв, он слегка качнул его голову из стороны в сторону:
— Дурачка из меня делаешь?
Его тихий смех разительно отличался от бархатистого рокота Чёрного босса. Даже когда Ляньжун улыбался, от него веяло беспросветным, леденящим мраком.
— Я лишь трепещу перед величием Братца Семнадцать и твоим, Ляньжун, — выжал из себя Янь Жуюй. — Настолько, что не смею проявлять излишнюю фамильярность.
Белый босс выдавил пару сухих «хе-хе» — от этого смешка у Янь Жуюя аж мороз по коже пробежал. Будто не понял, о чём речь!
— Вот как? Изображаешь почтение? — Гунсунь Чэнь изогнул бровь. — Тогда отчего не прижмёшься ко мне?
Наконец он разжал пальцы и широко распахнул объятия.
— А? — издал юноша недоумённый звук.
— Сам ведь твердил о величии, — лениво протянул Гунсунь Чэнь. — Разве моя грудь и плечи недостаточно могучи?
— Могучи, ещё как могучи! — Янь Жуюй подался вперёд и чисто для вида ткнулся ладонью в его бицепс.
Но погладив мускулистую руку, юноша быстро сменил фальшивый восторг на настоящую зависть. Мышцы под пальцами оказались литыми, точёнными из камня. И ведь по свободной одежде этого совсем не скажешь — неужели из тех мужчин, что в платьях выглядят худыми, а под тканью скрывают литую броню?
Досада берегла. Его собственное хилое тело к физическим нагрузкам было совершенно неприспособлено. Стоило однажды решить вставать поутру на пробежку, как за неполную неделю он дважды разбил себе колени в кровь, после чего раз и навсегда забросил эту блажную затею.
Быть разнеженной белоручкой — это про него, да.
Гунсунь Чэнь едва заметно вскинул бровь, наблюдая, как наглая ладошка, изгаляясь над его рукавом, безнаказанно перебралась на грудь. Он не останавливал юношу — наоборот, с затаённым любопытством следил за этими поглаживаниями. Но внезапно рука Янь Жуюя замерла и одеревенела, точно застигнутая врасплох дичь.
До хозяина ладони наконец дошло, насколько дерзко он себя ведёт.
— Я смотрю, тебе безумно пришлись по душе мои мощные плечи, — со скрытым ядом произнёс Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй молча отдёрнул руку.
Язвительнее и не скажешь. Отныне слово «могучий» отправляется в бессрочную ссылку — чтобы в ближайшее время он его и близко не слышал!
— Ранее... — попытался перевести тему Янь Жуюй, но мужчина вальяжно перебил его:
— Ты так и не ответил. Что стряслось между тобой и им? — протянул он, и в его бархатном голосе проскользнули зловещие нотки. — А ведь обещал мне не лгать.
Был бессилен. Янь Жуюй до смерти побаивался Белого босса.
— Братец Семнадцать... сказал мне кое-что, — нехотя выцеживал слова юноша. — И заставил задуматься о том, что нас связывает.
— О-о? — интонация Гунсунь Чэня взмыла вверх, полная ядовитого азарта.
Раз уж решил признаться, вилять не имело смысла.
— Я просто замешкался, не зная, как ему ответить. Потому в последние дни и избегал разговоров с ним.
Формулировка вышла обтекаемой, но суть уловил бы любой.
Сказав это, Янь Жуюй отошёл к столу, сел и налил себе чашку чая. В маленьком дворике напиток всегда держали горячим — один глоток наполнял рот глубоким, терпким ароматом. Нужно было заглушить испуг.
— Он воспылал к тебе страстью? — изгиб брови Гунсунь Чэня выглядел почти глумливым. — И ты намереваешься ответить взаимностью?
— Ляньжун, это, в конце концов, моё личное дело, — попытался осадить его юноша.
На самом деле Янь Жуюй сам понятия не имел, как поступить. К своему ужасу, он осознал: хотя тот поцелуй длился лишь мгновение, в душе не возникло ни капли отвращения. Сперва он списал это на мимолётность жеста. Однако, честно спросив себя, смог бы он терпеть подобное от Су Мэйэр, Сюнь Шанпина или Гунсунь Ли, юноша содрогнулся — нет, ни за что.
От этой мысли становилось не по себе. Лучше о таком не размышлять.
— Ты принадлежишь мне. С какой стати мне этого не знать? — искренне удивился Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй онемел. Чувствуя недоброе, он развернулся к Белому боссу:
— Ляньжун... кем ты меня считаешь?
— Моей вещью, — ответил тот с полной убеждённостью, будто это не требовало доказательств.
Янь Жуюй замолчал. Самое паршивое — ответ даже не показался ему странным. Почесав кончик носа, он подумал, что пока настрой Белого босса вроде бы терпим...
Не успело это «вроде бы» оформиться в мысль, как мир перед глазами кувыркнулся. В следующее мгновение Янь Жуюй уже плашмя лежал на ложе, а над ним навис Гунсунь Чэнь. Наглым, бесцеремонным рывком тот рванул пояс и распахнул полы его одеяний, безжалостно раздирая шелковый верхний халат.
Уставившись в полог кровати, Янь Жуюй изо всех сил постарался сохранить хладнокровие:
— Ляньжун, что ты удумал?
На бледном, хищном лице Гунсунь Чэня проступила мрачная, ядовитая усмешка:
— Как думаешь, если я опережу его и вкушу тебя первым, какова будет его рожа?
— Наверное... решит, что его укусила бешеная собака, — ровно выговорил Янь Жуюй.
Усмешка на губах Гунсунь Чэня мгновенно застыла, уступая место ледяной свирепости:
— Похоже, я слишком тебя избаловал.
— Надо же, а я и не заметил. Ляньжун, да насколько же ты одержим Братом Семнадцать, если даже во время плотских забав думаешь только о нём? Раз уж тебе так мило соперничество, может, признаешься ему в своих чувствах напрямую?
С этими словами Янь Жуюй дёрнулся, пытаясь выскользнуть из-под вытянутых рук мужчины.
Внешне юноша оставался невозмутим, но внутри у него всё кипело от настоящей ярости.
Железная хватка обрушилась на его плечи, с силой вдавливая обратно в перину. Навалившись сверху, Гунсунь Чэнь вперил в него темный, налитый гневом взгляд:
— С чего ты возомнил, будто смеешь перечить? Он намеревается отнять то, что принадлежит мне, — мне что, и разозлиться нельзя?
— Но я полагал, что я человек, а не безделушка, которую вы делите! — воскликнул Янь Жуюй.
Человек хотя бы может бороться за своё достоинство, а игрушке остаётся лишь покориться судьбе.
Ядовитые колкости Белого босса и прежде не отличались мягкостью, но так униженно Янь Жуюй не чувствовал себя ещё никогда. Обхватив шею Гунсунь Чэня, он с неожиданной силой притянул его к себе и впился взглядом в бездонные, беспросветные зеницы:
— Так скажи мне, Ляньжун... Кто я для тебя на самом деле?
Гнев, обида и боль вибрировали в этом хрупком теле. И только прикоснувшись к этой трепещущей, живой плоти, Гунсунь Чэнь вновь ощутил вкус настоящей жизни.
Он приподнялся, игнорируя слабую попытку юноши удержать его. Холодные пальцы скользнули по тонкой шее.
Под подушечками пальцев бешено колотилась жилка — кровь, распалённая гневом, мчалась к сердцу мощным, неостановимым потоком.
Палец спустился ниже, упёрся в изящную ключицу, опустился на грудную клетку.
Прямо над сердцем.
Тук. Тук. Тук.
Оно колотилось со скрежетом и рвением.
Гунсунь Чэнь пригнулся, прильнув губами к шее Янь Жуюя, и втянул воздух.
Пахло страхом.
Он провёл языком по нежной коже — и уловил едва заметную примесь вожделения.
Левая рука немилосердно вдавливала плечо юноши в матрас, а пальцы правой продолжали блуждать по туловищу, опустившись к талии.
Шелковистая, гладкая, ослепительно белая кожа под прикосновениями натянулась струной.
Запах ужаса стал гуще, отчётливее.
Гунсунь Чэнь чуть отстранился и, прижавшись подбородком к его плечу, стал разглядывать лицо юноши. Изящные, точёные черты застыли маской, дыхание стало редким и тяжелым.
Пустой, отстранённый взгляд Янь Жуюя лишь разжигал внутри темную усладу.
Губы, мгновение назад выплёскивавшие ярость, теперь были плотно сжаты, сдерживая порыв.
Беспомощный, хрупкий птенец. Птица, зажатая в горсти: стоит слегка сжать кулак — и кости хрустнут.
Тук... тук... тук...
Ледяные губы припали к пульсирующей жиле на шее, жадно лижа тонкую кожу.
Глухие удары сердца отзывались в его собственном естестве — точно боевой барабан, точно тихий напев. Он обожал эту пляску горячей крови.
— Ты нужен мне, — выдохнул он прямо в пульсирующую жилу, и слова эти прозвучали подобно закипающему яду. Он слегка прикусил мягкую плоть, растирая её зубами. — И чужое мнение меня не волнует.
Убедившись в своей власти, Гунсунь Чэнь вновь откинулся назад и сверху вниз посмотрел на юношу, растерзанные одежды которого обнажали белоснежную грудь. На коже алели свежие следы его бесчинств. Настроение Белого босса заметно улучшилось.
Янь Жуюй не шевелился.
Этот человек... нет, это чудовище вообще не способно понять человеческие чувства. Ему было глубоко плевать, почему юноша взбешён. Он просто грубо, по-звериному закрепил свои права на имущество.
Злость никуда не ушла. Но прежний запал угас, сменившись выжженной пустотой.
— Ляньжун, дай мне встать, — тихо произнёс Янь Жуюй.
— Как ты разговариваешь? — Гунсунь Чэнь недовольно сжал его щеки, но всё же позволил сесть.
Поправляя изорванное платье, Янь Жуюй замер. Своенравный, привыкший к абсолютной власти Белый босс всегда действовал по зову силы: захотел — отнял, понравилась вещь — присвоил. Чего ещё от него ждать?
— Тебе так мило моё лицо? — Янь Жуюй сбросил с плеч лоскуты шелка, позволив им упасть на пол.
Гунсунь Чэнь вскользь скользнул взглядом по его обнажённому торсу, отметкам на коже и снисходительно хмыкнул:
— Вполне нелицеприятно.
Янь Жуюй лишь фыркнул. Если такое лицо назвать просто «нелицеприятным», то прочих людей на свете и вовсе стоит сжечь.
Но если дело не во внешности, то в чём же?
Достав из пространственного кольца свежий халат, юноша движением руки случайно обнажил черный браслет на запястье.
Взгляд Гунсунь Чэня мгновенно потемнел.
Одевшись и вернув себе подобающий вид, Янь Жуюй тихо проговорил, стоя спиной к нему:
— Но я всё ещё злюсь на тебя.
Гунсунь Чэнь опешил. Он с изумлением дёрнул юношу за прядь волос, словно поражаясь такой неслыханной дерзости.
Янь Жуюй отступил к столу и развернулся:
— Ляньжун, я не терплю принуждения. И не собираюсь быть чьей-то игрушкой для утехи.
Ему прекрасно был ведом нрав Белого босса. Этот деспот привык давить своей волей, не считаясь ни с кем. Но становиться его безвольной тенью юноша не намеревался.
— Желаешь, чтобы я наряду с тем ничтожеством слюни по тебе пускал? — ухмыльнулся Гунсунь Чэнь, и в его голосе прозвучала угроза.
Янь Жуюй едва удержался, чтобы не пнуть его. Пришлось подавить порыв.
— О чём задумался? Ругаешь меня про себя? — чутко уловил его состояние Белый босс.
— Нет, — мотнул головой юноша. — Я лишь хочу сказать, что спать с кем попало не намерен. Нужен партнер для утех — ищи в другом месте.
Видя, как нахмурился собеседник, он даже снизошёл до пояснений своей мысли.
—... Подойди сюда, — ровным, не выражающим эмоций тоном приказал Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй осторожно сделал шаг назад.
Лицо Белого босса исказилось хищным оскалом, и он занес руку, намереваясь насильно подтащить юношу к себе духовной силой.
Испугавшись, Янь Жуюй отшатнулся ещё дальше — и спиной врезался во что-то твердое.
Ощущение было до боли знакомым.
Юноша запрокинул голову и столкнулся с ледяной, безжизненной бледностью.
— Жуюй, — произнес Чёрный босс, подхватив его за плечи и возвращая устойчивость.
Развалившийся на ложе Белый босс пренебрежительно сощурился:
— Проклятье. Всё-таки прорвался.
За этой короткой фразой Янь Жуюй мысленно дорисовал целую эпопею духовных битв и коварных уловок. Но прямо сейчас появление Чёрного босса казалось ему настоящим спасением. Он готов был расцеловать его! Если бы не этот приход, пришлось бы либо драться с Белым боссом, либо смириться с бесчестием... А выстояли бы его призванные звери хоть десять ударов против этой твари?
Два воплощения Гунсунь Чэня долгим, леденящим взглядом мерили друг друга, пока наконец Чёрный босс не подхватил Янь Жуюя на руки и не вынес из комнаты.
Он не стал уводить юношу далеко, а бережно усадил на скамью во дворике. Затем прижал ладонь к губам и глухо зашёлся кашлем. Сквозь его пальцы просочились алые капли.
Янь Жуюй вспрыгнул на ноги, в страхе схватив его за локоть:
— Что с тобой?!
— Пустяки. Ему досталось не меньше, — сипло ответил Брат Семнадцать. — Ты не пострадал?
Янь Жуюй заметно оцепенел.
Чёрный босс тихо вздохнул и мягко усадил его обратно, осторожно избегая лишних прикосновений:
— Этот безумец совсем страх потерял. Прости, что не успел вовремя.
Как только они разошлись по комнатам, он почувствовал неладное за стеной, но безумец успел изолировать помещение формацией, на взлом которой ушло немало сил.
— Разве ты виноват? Со мной всё в порядке, — бледнея, ответил Янь Жуюй.
Пусть перед Белым боссом он держался невозмутимо и даже дерзил, внутри у него всё было натянуто, точно тетива. Слова, сказанные Ляньжуну, шли из самого сердца: стать пташкой в золотой клетке было бы для него хуже смерти.
Внезапно над ухом раздался тихий, бархатистый голос Братца Семнадцать:
— Я никогда так с тобой не поступлю.
Янь Жуюй поднял глаза — и утонул в его бледном взгляде, из глубины которого лучилась неземная ласка.