— Я что, совершил нечто непростительное? — с затаённой тоской проговорил Янь Жуюй, переводя взгляд с одного на другого. — С чего бы вам обоим смотреть на меня столь мрачно?
Впрочем, их вид действительно внушал трепет. Будь на месте Янь Жуюя кто-нибудь другой, перед нынешним Гунсунь Чэнем у него от страха давно подкосились бы колени.
Но сам Янь Жуюй чувствовал себя безвинно пострадавшим: ничего предрассудительного он не совершал и подобного обращения явно не заслужил.
— Полагаешь, ничего не сделал? — сдержанно отозвался облачённый в тьму Гунсунь Чэнь. Подобные наводящие реплики обычно давались ему легко. — Тогда отчего только что демонический зверь грёз так дрожал от ужаса?
—... Так он меня не первый день боится, — пробормотал Янь Жуюй, сразу поубавив спеси.
— Вот как? — белоснежный Гунсунь Чэнь холодно хмыкнул. Вскинув руку, он призвал из недр воздуха сгусток пламени и швырнул прямо в руки Янь Жуюю. — А с этим что делать?
Янь Жуюй с замешательством уставился на аномальный огонь, оказавшийся в его ладонях.
Это было семя Белого лотоса Уничтожения Мира.
Извлечённое «белым боссом», в руках Янь Жуюя пламя казалось необычайно послушным и даже милым.
«Разве Белый лотос раньше был таким шёлковым?» — изумлённо подумал юноша, разглядывая крошечную сущность.
Но стоило ему вглядеться пристальнее, как язычок пламени ощутимо затрепетал. Огонь съёжился, несколько раз испуганно качнулся из стороны в сторону и в конце концов сжался в крохотный огонёк, не больше фитилька масляной лампы.
«Да неужели я и впрямь настолько страшен? — недоумевал юноша. — Почему каждый при виде меня дрожит от страха? Я же ничего не сделал!»
— Ты думаешь, Янь Цзи затеяла разговор просто ради обычных расспросов? — спокойно заметил Чёрный Гунсунь Чэнь. — На самом деле Вторая сестра знает тебя куда лучше, чем ты полагаешь.
Янь Жуюй насупился.
Прежде ему казалось, будто Вторая сестра попросту сгущает краски. И пусть юноша отдавал себе отчёт, что его поступки не проходят бесследно, однако в моменты высшего гнева его рассудок оставался поразительно хладнокровным. Сам Янь Жуюй не замечал за собой никаких перемен — разве что стал действовать решительнее. Он и помыслить не мог, что исподволь оказал столь глубокое воздействие на окружающих.
В конце концов, ранее Белый лотос Уничтожения Мира и помыслить не мог испытывать перед ним такой священный трепет. Ведь этот огонь по природе своей принадлежал «белому боссу» и признавал лишь его одного. С чего бы ему трепетать перед Янь Жуюем?
Янь Жуюй бережно сжал в ладонях едва теплящийся огонёк:
—... И всё же странно. Если моё состояние так на всех влияет, почему сестра Су и Вторая сестра вели себя как обычно? Да и вы оба, похоже, ничуть не изменились.
Не говоря уже про старого монаха Жэньшаня — тот со своей неизменной усмешкой выглядел так, будто не его минуту назад едва не сровняли с землёй. На поверку этот плешивый обладал едва ли не самой непробиваемой выдержкой среди всех.
Белый Гунсунь Чэнь с небрежным презрением сгреб из его рук выводившую его из себя мелкую дрянь и равнодушно бросил:
— Не изменились? Как по-твоему, отчего Хуа Байдао дал дёру при первой же возможности?
А уж о том, задело ли их двоих, и вовсе молчок.
Янь Жуюй исподтишка окинул их взглядом. Глядя на их текущий вид, он смутно догадывался о разгадке, но озвучивать мысли вслух не решался. Своё положение он понимал чётко: дело зашло куда дальше, чем раньше, и просто так отшутиться уже не выйдет.
—... Потому что вы, глубокоуважаемые, решили применить стратегию длинной лески для крупной рыбы? — неверным тоном протянул юноша. — Поняв, что уступает вам в силе и сплоховал, переоценив свои возможности, он и позорно сбежал?
Ответ явно был неверным, но под давящим, исполненным величия взглядом «белого босса» Янь Жуюй выпалил первое, что взбрело в голову — лишь бы разрядить звенящую тишину. По какой-то причине молчание в этой обстановке казалось ему куда страшнее, а само нахождение в тесном гробу ощущалось ловушкой, из которой не вырваться.
Хитрость и могущество Хуа Байдао были неоспоримы. Вот только глава секты упустил две детали.
Зная, что с Гунсунь Чэнем что-то не так, он не догадывался о масштабах катастрофы, приняв всё за рядовой распад сознания на порождения сердечного демона — и тем самым изначально уступил инициативу. А второй деталью стал сам Янь Жуюй...
Если бы Янь Жуюй по прибытии на Южный континент Хуа не осознал хотя бы отчасти собственную природу, он бы наверняка попался на уловку. В конце концов, речь шла об «Обители Вхождения в Грёзы» — секта плела свои сети столетиями.
Однако какими бы изысканными ни были интриги Хуа Байдао, они пасовали перед способностью вспять обратить сам ход истории. Корректировать не устраивающий исход, отматывая время назад — в каком-то смысле это смахивало на откровенное мошенничество.
Облачённый в тьму Гунсунь Чэнь обнял Янь Жуюя со спины за плечи. Его широкие, тёплые ладони почему-то заставили юношу вздрогнуть от внезапного приступа тревоги и смутного страха.
— Ты упускаешь из виду одну вещь, — прошептал Чёрный Гунсунь Чэнь. — Если бы Хуа Байдао не подготовился заранее, с чего бы ему вообще появляться здесь? Раз уж он явился перекрыть нам путь, значит, рассчитывал взвалить на тебя так называемую кармическую причинность и одновременно не допустить тебя к тому, что скрыто за вратами. В таком случае его бегство наносит его планам огромный урон. Но он всё равно предпочёл задействовать спасительные техники и убраться восвояси. И почему же?
Янь Жуюй мгновенно уловил два ключевых момента. Во-первых, землям за вратами в каньоне придавалось колоссальное значение — туда требовалось пробраться во что бы то ни стало. Во-вторых, Хуа Байдао устрашился не только столкновения с обоими Гунсунь Чэнями, но и... его самого?
— Выходит, старого монаха он вообще ни в грош не ставит, — пробормотал Янь Жуюй.
Белый Гунсунь Чэнь издевательски усмехнулся:
— У этого плешивого старого хрыча в рукаве припрятан не один козырный туз. Он был намертво уверен: пока ты рядом, ты не дашь ему безвинно сгинуть. Вот и распустил хвост, искушая судьбу. Отвратительная выдержка.
Янь Жуюй промолчал.
Похоже, дожить до дня, когда эти двое смогут мирно ужиться со старым монахом, ему не суждено.
— Будь у него иные замыслы, он бы не стал безропотно терпеть побои — это совершенно в его духе. Вспомнить хоть, как он в своё время подставил Ляньжуна, — юноша не рисковал углубляться в эту тему и быстро сменил направление разговора: — Эх, раз уж так вышло, разве не получается, что Хуа Байдао на сей раз потерпел полное поражение? Нам бы радоваться!
Янь Жуюй искренне радовался, что даже осквернённый тьмой «белый босс» сохранял остатки благоразумия. Пусть его язык отличался редким ядом, он воздерживался от бранных слов. Впрочем, стоило взглянуть на леденящую душу тьму, вспыхнувшую в его глазах, как Янь Жуюй понимал: дело дрянь.
Закашлявшись, юноша попытался было оправдаться, но Белый Гунсунь Чэнь уже с легкостью впитал аномальный огонь обратно в своё тело.
— Чуть не забыл: ты ведь из тех, кто не поклонится, пока пред ним не поставят гроб. Намёки на тебя не действуют.
Хотя Чёрный Гунсунь Чэнь не произнёс ни слова, Янь Жуюй чувствовал, что тот полностью согласен со своим «белым» двойником.
Не успел юноша вымолвить и слова в защиту, как его бесцеремонно прижали к днищу гроба. Мысли закипели от возмущения, но высказать их вслух он не смел. Какой, к чёрту, гроб?! Вот же он, гроб, прямо под ним!
А бурные ласки и сплетение тел — дело тонкое. Гунсунь Чэнь вознамерился довести его до полного смирения и признания вины.
Даже когда сознание юноши погрузилось в туманный хаос, его не покидало смутное ощущение, будто Гунсунь Чэнь что-то скрывает. Но тот так ничего и не произнёс, лишь с неистовством увлекая его на самое дно бушующего океана страсти.
* * *
Лишь когда Янь Жуюй обессиленно провалился в сон, они бережно укрыли его и покинули хладную обитель гроба.
В глазах Янь Жуюя Братская могила — Луаньцзанган — лишь расширялась, сливаясь в единое целое с каждым новым склепом. Но Гунсунь Чэнь видел иное: смутные, угнетающие флюиды между небом и землёй постепенно рассеивались. Тёмное, зловещее марево на небосводе отступало, уступая место ощущению полного расцвета и обновления.
И оттого становилось лишь тревожнее.
— Ты и впрямь сошёл с ума до крайности, — тихо произнёс Белый Гунсунь Чэнь. Впервые в его голосе, обращённом к тёмной ипостаси, прозвучали почти ровные, раздумчивые ноты — редчайшее явление.
Чёрный Гунсунь Чэнь замер, с безучастным видом бросив:
— Что ты пытаешься сказать?
Вдаваться в пространные рассуждения втихомолку он не намеревался.
— Искренне не понимаю, отчего ты... способен зайти так далеко ради Янь Жуюя? — ровным тоном проговорил Белый Гунсунь Чэнь. Насколько ему было известно, Чёрный встретил юношу куда позже, чем он сам. До того они вовсе не пересекались. Так откуда в Чёрном Гунсунь Чэне эта отчаянная, болезненная привязанность? Одержимость, въевшаяся в самые кости, не поддавалась никакому разумному объяснению.
Именно Чёрный первым предложил заключить с Янь Жуюем союз узами дао. Именно он из-за юноши настаивал на сохранении видимого мира между ипостасями. И он же не раз уступал и отступал, беря во внимание состояние Янь Жуюя. «Белый босс» отлично знал собственный нрав: снаружи сдержанный и мягкий, внутри он отличался непомерной гордыней. Не будь меж ними прочнейшей узы, он ни за что не уступил бы и шага. И всё же поведение Чёрного по отношению к Янь Жуюю переходило все границы.
Чёрный Гунсунь Чэнь покосился на Белого, и в глубине его глаз мелькнула едва заметная насмешливая тень.
— Ты до сих пор ломаешь голову над этим? Я переоценил твой ум. Пусть мы с тобой — одна суть, но даже между равными есть разница.
Он без малейшего сожаления осыпал свою белую половину ядовитым сарказмом.
Как и следовало ожидать, даже видимое перемирие не могло долго сдерживать их взаимную неприязнь.
Впрочем, прежде чем жажда убийства Белого материализовалась, Чёрный продолжил:
— В ночных грёзах ко мне всё чаще приходят странные образы. Разрозненные, хаотичные картины мира, которых не существует ни в нашей реальности, ни в твоих воспоминаниях. Неужто это лишь плод фантазии, рождённый культивацией?
Будь то лишь игра разума, эти картины не выглядели бы столь величественно и грандиозно, словно перед ним разворачивали свиток с устройством мироздания. Они позволяли смутно прикоснуться к подлинному устройству сущего. За этой туманной завесой угадывалась ошеломительная правда, перед которой чувствуешь себя абсолютно беспомощным — точно так же, как перед лицом Небесного Дао или в тот миг, когда довелось встретить другого Янь Жуюя.
Ощущение подлинности было слишком сильным, чтобы счесть его иллюзией. Подобные явные знамения нельзя было просто проигнорировать.
Они были двумя половинами, испытывавшими друг к другу лишь лютую ненависть — неспособными слиться воедино.
И всё же они оставались одним человеком. Чёрный Гунсунь Чэнь являлся началом всего, а Белый — его завершением.
Чёрный Гунсунь Чэнь резко повернулся, хладнокровно взирая на другого себя.
— Если ты и впрямь считаешь, что всё это идёт вразрез с твоими интересами, ты волен навсегда исчезнуть из жизни Янь Жуюя. Я уже говорил: если в том нет крайней нужды, он принадлежит лишь мне одному.
Такие дерзкие, самоуверенные слова он никогда не произнёс бы в присутствии своего спутника дао, но с лёгкостью бросал в лицо сопернику.
Зная друг друга до мельчайших глубин, они насквозь видели чужие помыслы.
Белый Гунсунь Чэнь медленно изогнул губы в усмешке. Неукротимое, горделивое выражение залегло меж его бровей. Слова Чёрного то ли пролетели мимо его ушей, то ли отозвались внутри лишь новой вспышкой глухого раздражения и ярости.
— С чего ты взял... — проговорил он тихо.
...что он сделает шаг назад?
Чёрный Гунсунь Чэнь предпочитал даже не смотреть на него.
Раз уж оба знали друг друга как облупленных, догадаться о чужих мыслях не составляло труда.
Белый насмехался над Чёрным за то, что тот раз за разом уступал ради Янь Жуюя. Но разве сам Белый поступал иначе? Не будь юноша столь важен, стал бы человек с его характером делить сокровенное с кем-то ещё? Пусть даже этот «кто-то» — он сам.
Пусть это не назовёшь мирным делом, а скорее зыбким перемирием двух хищников в борьбе за добычу — отношение Белого было предельно ясным. Даже если бы ему пришлось стереть в порошок ту половину, что находилась в его руках, он бы ни за что не отступился.
То, что принадлежит ему, всегда останется его собственностью.