38-й год эры Тяньлэ
Сон. Братская могила.
Янь Жуюй сжался в клубок и отчаянно закашлялся. Лицо его побагровело, а в груди вспыхнула резкая боль. Наконец жадный, судорожный вдох принес сладостный воздух, возвращая жизнь в иссушенные жилы.
— Почему ты пощадил меня? — сипло выдохнул Янь Жуюй.
Шею жгло немилосердно. Нежная, фарфорово-белая кожа пошла багрово-фиолетовыми синяками после жестокой хватки.
— Неужели ты совсем не боишься? — равнодушно уронил Гунсунь Чэнь, паря в воздухе.
Янь Жуюй потерял дар речи.
«Босс, тебе самому-то не совестно о таком спрашивать?! Еще как боюсь! Я со страху едва в комок не сжался!»
С трудом поднявшись на ноги, он пробормотал:
— Если я могу быть тебе полезен... значит, есть шанс сохранить жизнь.
— А ты смышлён.
Гунсунь Чэнь впился в юношу тяжелым, леденящим взглядом. От этого пристального взора Янь Жуюю показалось, будто с него сдирают кожу, ломают кости и пережевывают вместе с жилами и кровью.
Янь Жуюй прекрасно понимал: только выдержав эту проверку, он сможет уцелеть. Досадно лишь, что судьба свела его с Гунсунь Чэнем, который успел погибнуть и неизвестно как восстать из мертвых. Вот встреть он его до всех катастроф... В оригинальном романе Гунсунь Чэнь под конец превратился в сумасшедшего демона-уничтожителя миров, но в самом начале, хоть и отличался суровым нравом да резким характером, все же оставался благородным мужем.
— Где мы?
— Похоже, это пространство соткано из моих снов. Я попадаю сюда каждый раз, стоит мне заснуть.
— Какой ныне год?
— Тридцать восьмой год эры Тяньлэ.
Даже отвечая на такие вопросы, Янь Жуюй не колебался ни секунды. В разговоре с Гунсунь Чэнем предельная честность всегда была надежнее любой лжи, какими бы дикими ни казались обстоятельства.
«Нашел же я кого откопать... Вырыл на свою голову предка-покровителя!» — мысленно причитал Янь Жуюй, совершенно забыв, что сам первым разворошил чужую могилу.
— Тридцать восьмой год эры Тяньлэ?..
И впрямь любопытная дата.
Ледяной взгляд Гунсунь Чэня скользнул по фигуре юноши, а уголки губ искривились в подобии усмешки.
От этого оскала у Янь Жуюя душа ушла в пятки.
— Я правду говорю, честное слово! Сейчас действительно тридцать восьмой год! Завтра я принесу хронику с летописью... — пролепетал он, сжавшись.
— Не нужно, — ровно отозвался Гунсунь Чэнь. — Кто тебе Янь Хун?
Янь Жуюй нахмурился. Услышать это имя из уст Гунсунь Чэня было более чем неожиданно.
— Мой старший брат.
В Небесной секте Мухуа ветвь клана Янь считалась одной из самых влиятельных и могущественных: поколения талантливых культиваторов обеспечивали роду незыблемое положение. Однако даже Янь Хун не мог сравниться с Гунсунь Чэнем.
Гунсунь Чэнь был гением, рождающимся раз в тысячелетие. Не вторым, не третьим — единственный и неповторимый, не имеющий равных под небесами! Если бы автор не вознамерился пытать своего главного героя, с его первоначальным талантом, усердием и потенциалом никто не смог бы превзойти его.
— Коль ты из клана Янь, то как нельзя кстати. На третьем ярусе Терема Хранения Книг Небесной секты Мухуа лежит нужная мне вещь. Сходи и принеси её.
Босс оставался боссом: приказ, брошенный Гунсунь Чэнем между делом, заставил Янь Жуюя онеметь от изумления.
Вот только его нефритовый жетон открывал доступ лишь на первый ярус! На второй, третий, четвертый и пятый ему путь был заказан.
Янь Жуюй мысленно скривился от досады.
* * *
Спустя несколько дней, ранним утром. Усадьба клана Янь.
Хотя ветвь Янь славилась во внутреннем дворе секты, те из родичей, кого природа обделила выдающимися способностями, по-прежнему ютились во внешнем ученическом городке. Дворик, где жил Янь Жуюй, был самым неприметным во всем поместье. За ним присматривали несколько слуг на стадии Создания Основания, но, учитывая домоседский и беспечный нрав третьего молодого господина, работа у них была непыльной.
— Третий молодой господин в последнее время что-то часто наведывается во внутренний двор, — шепнул Янь Чжу слуга, подметавший комнату.
Янь Чжу, так и не заставший брата дома, нахмурился. На его юношеском лице проскользнула вспышка досады:
— В Небесной секте Мухуа как раз идет набор новых учеников, везде суматоха! Зачем он лезет во внутренний двор и создает лишний шум? И вы, бездельники, даже не попытались его остановить?!
Наморщив аккуратный носик, он гневно взмахнул рукавом и направился во внутренний двор.
Хотя Янь Чжу был еще мал, у него обнаружились превосходные бессмертные жилы, так что его зачисление во внутренний двор после Нового года стало делом решенным. Ныне он уже достиг пика стадии Создания Основания, поэтому, стоит ему разгневаться, как слуги тут же затаивали дыхание.
Лишь когда его фигура скрылась из виду, домочадцы смогли перевести дух.
А-Пин, отвечавшая за приготовление сладостей, недовольно свела брови:
— Ты ведь слуга третьего молодого господина! Почему языком болтаешь без умолку и выдаешь чужим людям ходы и выходы хозяина?
Слуга лишь рассмеялся:
— Это ты у нас глупая! В этом доме одна ты дурочка и осталась. Или ты впрямь заришься на его красивое личико?
«Подумаешь, обычный смертный...» — мысленно хмыкнул он.
Впрочем, вспомнив о неизменной мягкости и доброте Янь Жуюя, слуга прикусил язык и не стал договаривать самые едкие слова. Но все же сглотнул слюну, мельком пожалев о таком сногсшибательном лике, доставшемся бесполезной пустышке.
* * *
Тем временем Янь Жуюй, нашедший прибежище в Тереме Хранения Книг, и не подозревал, что его младший брат уже идет по его следам. Забившись в самый дальний угол, юноша обнял увесистый фолиант и, морщась от головной боли, пытался разобрать древние знаки на пожелтевших страницах.
Последние дни выдались для него сплошным кошмаром.
Он честно попытался намекнуть боссу, что задачка ему не по зубам, однако своенравный Гунсунь Чэнь лишь взмахнул рукавом — и Янь Жуюй кубарем полетел за пределы защитной зоны безымянной стелы.
Прощаясь с жизнью, юноша зажмурился, но вместо полчищ неупокоенных обнаружил лишь пару жалких тварей. Они плашмя лежали на земле и дрожали мелкой дрожью: даже лишенные разума, неживые твари испытывали дикий, первобытный ужас.
Что ж, от Гунсунь Чэня и погибель, от него же и спасение! Твари были настолько запуганы аурой босса, что даже не дернулись, хоть живой и лакомый Янь Жуюй находился на расстоянии вытянутой руки.
Выходит, давешний погром на братской могиле устраивал лично взбесившийся босс.
Насколько хватало глаз, все надгробия были выворочены с корнем, а белые кости перетерты в мелкую крошку — страшно вообразить, какая бойня здесь произошла. Бесчисленная армада неупокоенных сократилась до единичных особей... Сколько же сотен или тысяч нежити он истребил?
Если подумать, Гунсунь Чэнь в тот день действительно пожалел его.
Когда Янь Жуюй наконец проснулся, голова раскалывалась. После эдаких ночных встрясок качество сна устремилось к нулю. И все же на следующую ночь ему пришлось заставить себя уснуть: уходя из сна прошлый раз, он услышал, как в уши ледяной и яростной иглой вонзился голос:
«Не придешь — вырежу весь клан Янь до единого человека».
Вспоминая леденящую жажду крови, юноша ни на мгновение не усомнился: сошедший с ума главный герой не шутит. И пусть к семье Янь он глубокой привязанности не питал, брать на душу грех чужой гибели не желал совершенно. Да и при всем своем опущенном духе живым остаться всё-таки хотелось.
Предмет, который требовал принести главный герой, судя по описанию, представлял собой прозрачный белый камень, упрятанный в одной из древних рукописей на третьем ярусе Терема Хранения Книг.
В тот день, когда Янь Жуюй, преодолевая страх, дрожащей рукой поднял ладонь, чтобы спросить, ледяной взор Гунсунь Чэня едва не заставил его отсечь себе эту самую руку.
— Босс, а вы помните, что за фолиант? — промямлил он, несмело пряча пальцы за спину.
Это невольное движение показалось Гунсунь Чэню беспомощной потугой слабого зверька.
— Она связана с закалкой бессмертных жил, — едва шевельнув губами, отозвался Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй незаметно прикрыл широким рукавом дрожащие пальцы. Он до смерти боялся сидевшего перед ним человека.
В оригинальном романе Гунсунь Чэнь поначалу изображался хоть и холодным да суровым, но вполне достойным человеком: хладнокровным, расчетливым, жестоким к врагам, но знающим меру. Одним словом — обычный сдержанный мужчина, просто не склонный к улыбкам.
Однако теперь, перенеся череду предательств и окончательно свихнувшись, он сменил привычные черные одежды на белоснежные и превратился в сумасбродного, безумного монстра. Ходячее оружие массового поражения, с которым нельзя расслабляться ни на миг.
Когда сон уже развеивался, Янь Жуюй, засмотревшись на роскошное белое одеяние Гунсунь Чэня, ляпнул не подумав:
— Босс, а почему вы так любите белый цвет?
Вальяжно восседая на вершине высокого безымянного надгробия, Гунсунь Чэнь проявлял к болтливому юноше редкую терпимость и даже снизошел до ответа:
— А разве тебе не кажется, что алые брызги на ослепительно белом смотрятся куда забавнее?
Проснувшись, Янь Жуюй долго сидел на кровати, обняв одеяло.
Белый и алый... В романе и впрямь хватало красочных описаний кровавых чисток Гунсунь Чэня. Как там шла та сцена?..
«... Гунсунь Чэнь небрежно сорвал очередную голову, и алый фонтан обдал его рукава, окрасив их ярким узором...»
«... Растерзанные плоть и кости корчились на земле. Старейшина Чибао, некогда великий и почитаемый культиватор, превратился в кровавое месиво. Посреди луж из мозгов, крови и костного мозга возвышалась фигура, пропитанная алой юшкой. От белоснежного халата не осталось и следа. Он безумно расхохотался, сорвал с себя пропитанные кровью одежды и ступил в мечевой лес...»
Янь Жуюя накрыла беспросветная тоска. Вот ведь психопат!
Текст, который должен был давно сгладиться в памяти, всплывал во всех деталях. Юноша в отчаянии обхватил голову руками. Ну за какие грехи у него включилась эта феноменальная память?! Зачем смаковать подробности звериной жестокости босса, когда и так тошно?!
«Спасите-помогите...»
Вот и сейчас, сидя в уголке первого яруса Терема Хранения Книг, он вздрогнул и затолкнул жуть глубоко в подсознание.
Он пропадал здесь уже несколько дней подряд. Поскольку за ним и раньше водились подобные странности, старый смотритель библиотеки не обращал на него особого внимания. Вот только, сколько бы Янь Жуюй ни бился, подступиться к лестнице на второй ярус так и не смог.
Без бессмертного жетона его бы вовсе не пустили на порог, но именно благодаря этой табличке адепты секты не смели его задирать. И хоть юноша ловил на себе косые взгляды, он предпочитал их не замечать. Правда, в связи с наплывом гостей приходилось держать ухо востро.
Янь Жуюй в досаде взъерошил волосы. Вообще-то он знал способ избегать сна, пусть и высокой ценой. Вдруг, избавившись от ночных грез, он избавится и от кошмара? Хотя угрозы главного героя всё еще звенели в ушах.
А ведь это действительно был кошмар. Разве сон с безумным психопатом в главной роли может называться иначе?
И всё же... крошечная ирония заключалась в том, что Янь Жуюй помнил сюжет романа пятнадцатилетней давности не только из-за хорошей памяти.
В самом начале романа «Штормовые бури» ему безумно нравился образ Гунсунь Чэня. Сильный, хладнокровный, выдержанный, с легкостью щелкающий любые невзгоды... Янь Жуюй начал читать эту историю исключительно ради него. Пусть даже подобный тип персонажей в веб-романах встречался сплошь и рядом — сердцу ведь не прикажешь! Он даже донатил автору кучу денег, панически боясь, что книгу забросят.
Увы, в дальнейшем сюжет скатился в беспросветную тьму.
Первый и самый болючий стеклянный нож автор всадил руками родителей Гунсунь Чэня. Гунсунь Минъюэ и Гунсунь Ху приходились друг другу родными братом и сестрой. Потеряв память, они прониклись друг к другу чувствами и в уединенном тайном царстве явили на свет плод своей греховной любви — Гунсунь Чэня. Спустя два года к Гунсунь Минъюэ неожиданно вернулись воспоминания. Осознав весь ужас происшедшего, она сошла с ума и чуть не удушила дитя собственными руками. У Гунсунь Ху не оставалось выбора: он нацепил на шею малыша родовой нефритовый жетон клана Гунсунь, отправил его родственникам, а сам увлек безумную сестру в неизвестность.
Прошло более двадцати лет. В день грандиозного торжества по случаю прорыва Гунсунь Чэня его отец вернулся. Окончательно свихнувшийся Гунсунь Ху во всеуслышание раскрыл постыдную тайну и вознамерился убить собственного сына.
Гунсунь Минъюэ покончила с собой. Её смерть вернула Гунсунь Ху память, но одновременно утопила его в раскаянии и ненависти, и всю вину он возложил на ни в чем не повинного Гунсунь Чэня.
Гунсунь Чэнь находился на критическом этапе прорыва. Выходка отца разрушила целостность его даосского сердца. В завязавшейся схватке овладевший им демон разума заставил его совершить отцеубийство. Инцест родичей, одержимость демоном, отцеубийство — эти страшные грехи мгновенно очернили его имя, и клан Гунсунь немедленно вычеркнул его из родовых книг.
Задыхаясь от боли при чтении той главы, Янь Жуюй осознавал, что его эмоции — лишь малая толика от страданий самого героя. В порыве отчаяния он задонатил автору почти половину своих сбережений на месяц и умолял в комментариях: «Пожалуйста, будьте добрее к Гунсунь Чэню!»
Автор ответил: «Хорошо».
И в следующей же главе Гунсунь Чэнь встретил роковую красавицу и обрел великое сокровище.
Янь Жуюй уже ликовал, но радость продлилась недолго: красавица оказалась ядовитой гадюкой, а удача — кубком с отравой.
Юноша сбился со счета, сколько еще мучений выпало на долю главного героя. Каждое мгновение счастья обрачивалось для Гунсунь Чэня новым, еще более жестоким предательством. Янь Жуюй беспомощно наблюдал, как благородный и праведный герой опускается на самое дно безумия и хаоса, откуда нет возврата. От злости он несколько дней подряд глушил пиво, до смерти перепугав соседей по комнате, решивших, будто его бросила девушка.
«Эх, кабы я просто расстался с кем-то — дело житейское! Но я же не могу приставить нож к горлу автора! За что ты так ненавидел своего же героя?!»
Воспоминания о романе вызывали зубную боль, а мысли о шизоидном боссе из сновидений — и подавно. Симпатии симпатиями, но шкура-то своя дороже! Тем более что черный босс, перемолов в труху всю нежить на братской могиле, переключил внимание на него. Каждую ночь Янь Жуюй чувствовал на себе его тяжелый, недобрый взгляд.
Волосы вставали дыбом, но спать приходилось. Горемычная судьба!
Размышляя о своем бедственном положении, он дочитал толстый фолиант и попутно сжевал захваченные лакомства, за что вновь огреб выговор от старого смотрителя за крошки на полу.
«А-Пин замечательно готовит, жаль, в этот раз солоновато получилось... В следующий раз попрошу сделать с медом».
В очередной раз выставленный за дверь смотрителем, Янь Жуюй столкнулся нос к носу с Янь Чжу. Изящное личико младшего брата перекосилось, стоило ему заметить крошки на губах Янь Жуюя.