Ненависть и застарелая обида — эти чувства не были чужды Гунсунь Чэню. Они служили едва ли не единственной причиной, по которой белая ипостась «босса» всё ещё цеплялась за жизнь. Вопрос прозвучал ледяно и властно, но от него у Янь Жуюя лишь болезненно сжалось сердце.
Предательство, въевшееся до самого мозга костей, отравляло каждую его мысль. Не будь его душа напитана ядовитой злобой, разве смог бы он вернуться из глубин царства мёртвых?
Рука, подобная железному обручу, мёртвой хваткой сжала талию юноши. Белые лотосы, бесшумно пылавшие на равнине, сплошной стеной встали перед рванувшимся вперёд заклинателем в чёрном. Гунсунь Чэнь в белом сжал подбородок Янь Жуюя и сурово спросил:
— Твой ответ?
Давящая аура требовала долгожданного ответа, а взгляд был жутко, невыносимо острым.
—... Если мне придётся выбирать между Братом Семнадцать и тобой, я не выберу никого.
Янь Жуюю было невыносимо больно.
Эта боль проникала в самый мозг костей, истощая силы. Горечь разливалась по жилам, беспощадная безысходность глубоко вонзила клыки в само сердце.
— Я принадлежу только самому себе.
Он мог солгать. Но не стал.
Когда-то весь мир ненавидел Гунсунь Чэня, желая ему вечного проклятия и небытия. Как Янь Жуюй мог снова предавать его в том же самом? Он знал, что его слова — вовсе не то, что жаждал услышать собеседник, но не мог скрыть правды. В его сознании давно укоренилась мысль, противоречившая их разделению: для него они всегда были единым целым.
— Отлично, — тихо произнёс Гунсунь Чэнь, и рукава его белоснежного одеяния колыхнулись на ветру.
В его сознании, за внешней непреклонностью, скрывалась судорожная буря. Одержимость, готовая вырваться наружу, наткнулась на непреклонную волю своего темного двойника.
Не понимая до конца, он всё же не намеревался уступать.
— Раз ты не принадлежишь мне...
В море сознания белоснежная сущность испуганно съёжилась в объятиях непроглядной тьмы. Безграничные чёрные тени, подобно ядовитым змеям, жутким кольцом сомкнулись вокруг своей единственной добычи.
—...то и никому другому ты не достанешься.
Белые лотосы пылали вокруг пламенем уничтожения мира — неистовым, всепожирающим, не ведающим преград. В самом центре этого пекла стоял Гунсунь Чэнь в чёрном плаще. Белое пламя облизывало полы его одежд, унося ветром обгоревшие обрывки ткани.
— Отпусти Жуюя, — выдохнул он.
Белый Гунсунь Чэнь лишь прибавил к своему облику свирепой жестокости:
— Ты разве не слышал, что он сказал?
В море сознания тьма вот-вот готова была поглотить свет. Ярость и безумие Гунсунь Чэня почти обрели плоть. С холодной жестокостью он бросил:
— Мы для него — лишь двое жалких калек, вызывающих жалость!
Обнажив ледяной меч, Гунсунь Чэнь шаг за шагом ступал по белым лотосам. Под его ногами распускались цветы изо льда, сталкиваясь с белоснежным пламенем. Вокруг поднимался густой пар, разделявший бойцов.
Он держал меч острием вниз, холодный и невозмутимый, будто суровый изваянный бог, направляющий клинок против нечестивого духа.
— К чему этот блеф? — в голосе Гунсунь Чэня в чёрном звучала убийственная угроза. — Хотел бы ты его смерти, Жуюй давно был бы мёртв. Прочь с дороги!
Оказавшись между леденящей душу задавливающей аурой меча и обжигающим жаром белых лотосов, Янь Жуюй почувствовал, как силы окончательно покидают его. Всё тело ослабло, словно после долгого пребывания в горячем источнике, в горле пересохло.
С трудом подняв обессиленную руку, он вцепился в запястье Белого Гунсунь Чэня. В груди всё горело огнём, подступая к глазам горячими слезами, а голос звучал совсем тихо, едва слышно:
— Я не стану тебе лгать.
Его взгляд вспыхнул удивительно ярко.
— Я... — Янь Жуюй выплюнул сгусток крови. — Я никогда тебе не совру.
Эта кровь вырвалась из самого сердца. Выплеснув её, юноша мгновенно побледнел и бессильно прижался к груди Белого босса.
Гунсунь Чэнь в белом замер. Алая капля запятнала его запястье, обжигая так, что тепло, казалось, проникло в самую глубь его промороженных костей.
Но Чёрный Гунсунь Чэнь не дал ему опомниться. Ледяной клинок свистнул в воздухе, и двое снова сошлись в смертельной схватке.
Всё Бесконечное Лето заполнилось столкновением двух сокрушительных сил. Небо окрасилось в контрастные тона — чёрный и белый сплелись в неистовом танце. На землю обрушился ливень, на лету превращавшийся в ледяные иглы, тут же таявшие в пламени белых лотосов.
Один был полон ярости, другой — ледяного спокойствия. Каждая атака разила насмерть.
Янь Жуюй, удерживаемый в объятиях Белого босса, чувствовал лишь резкую головную боль и слабость.
Он остался жив. Чёрный босс был прав: Ляньжун действительно поддался порыву убить его, но так и не решился окончательно уничтожить чистую сущность в своем сознании.
По сравнению с прежними временами, когда Гунсунь Чэнь без колебаний ломал ему кости, сейчас всё было куда лучше.
Янь Жуюю было лишь бесконечно жаль. Он знал, какой ответ жаждал услышать Белый босс, но не мог дать его.
Сил у Чёрного босса сейчас было чуть меньше, но присутствие Янь Жуюя заставляло Белого действовать осторожнее, отчего их силы в этой битве сровнялись.
— Гу Юнь... — прошептал Янь Жуюй, прижимаясь к груди Гунсунь Чэня. — Останови их.
Время странным образом застыло.
Десяти мгновений оказалось более чем достаточно: две гибкие тени пересекли линию огня, подхватили Янь Жуюя из рук Белого босса и, увернувшись от чёрного силуэта, устремились к воде.
Эти десять мгновений пролетели как падающая звезда. Когда Янь Жуюй погрузился в воду, он почувствовал, как застывший поток времени вновь пришел в движение.
Двое сиренов, вытащивших его, в воде сбросили человеческий облик — их ноги обратились в рыбьи хвосты, плавно рассекавшие глубину. Чуть дальше вьющийся в воде изумрудный хвост Гу Юня устремлялся наверх. На его лице застыло абсолютное спокойствие.
Янь Жуюй смутно подумал: неужели Гу Юнь, едва увидев его, уже прозрел эту судьбу?
Натиск колоссальной силы обрушился сверху. Медленно погружавшийся Янь Жуюй заставил себя двигаться и вынырнул на поверхность. Подавив подступившую к горлу тошноту, он ничуть не удивился, увидев на берегу две фигуры — Чёрного и Белого боссов.
Янь Жуюй хотел окликнуть их, разнять, но тут раздался чистый, невесомый голос сирена Гу Юня:
— Если хотите узнать правду, почему бы не увидеть её своими глазами?
Голос сирена звучал эхом, доносящимся из глубокого ущелья.
Прежде чем Янь Жуюй успел опомниться, его сознание стремительно погрузилось во тьму иллюзий.
— Взгляните сами на выбор Первородного Зародыша.
Гу Юнь настежь распахнул врата Исторической реки, выплеснув наружу безумную, загадочную силу. Пред ними открылись бесконечные переплетения судеб.
* * *
Пламя и мороз охватили всё поле боя. Янь Жуюй, пригнувшись, увернулся от сокрушительного удара и юркнул в пещеру.
Он только что вытащил оттуда Белого босса, а теперь оставалось спасти Чёрного.
Когда он, выбившись из сил, вытащил обоих, пришедшие в себя мужчины уставились на него с обеих сторон.
— Кого из нас ты выберешь?
* * *
— Сколько вас всего?
— Двое, — с улыбкой ответил Янь Жуюй.
* * *
— Ты можешь спасти только одного, Янь Жуюй! Ты обязан сделать выбор!
Красивый юноша, стоявший на спине демонического зверя, хранил молчание. Его лицо выражало суровую небывалую серьезность.
— Ты слышишь меня?!
Он повернул голову. У его ног простерлись сотни подчиненных заклинателей и тварей, а в уголках его ярких глаз застыла алая тень.
— Я хочу, чтобы жили оба!
* * *
— Ты уже забрал одного, второго тебе не отдать.
— Чушь! Они с самого начала были одним человеком!
* * *
Янь Жуюю это казалось странным — будто он переживал эти сцены тысячи раз. В следующее мгновение он должен был сделать выбор, решить, кто из них важнее. Но...
На его лице отразилось замешательство.
Перед ним стоял один-единственный человек. О каком выборе вообще могла идти речь?
Несметные тысячи вариантов судьбы ревели и бились в Исторической реке, словно бурлящие воды великого потока. Все мелкие притоки в мгновение ока поглощались главным руслом.
Сил сирена Гу Юня хватило на то, чтобы на краткий миг задерживать двух Гунсунь Чэней, блуждавших во времени.
И этого хватило, чтобы они своими глазами увидели каждый выбор, сделанный Янь Жуюем в иллюзиях.
Каждый сгинувший приток был лишь нереализованной возможностью.
Неудержимая волна захлестывала очередной вариант, смывая в небытие силуэт Янь Жуюя, который отказывался бросить хоть одного из Гунсунь Чэней.
И в этой тишине отчетливо прозвучал бесплотный голос Гу Юня:
— Первородный Зародыш смотрит не на плоть и не на облик. Вы изначально были единым целым. Прошлое, настоящее и будущее слились в вас воедино. В его глазах вы всегда были и будете одним человеком.
Эта вражда, этот выбор с самого начала были для Янь Жуюя неразрешимой задачей. На нее никогда не существовало ответа.
Янь Жуюя одолела глубокая усталость. То ли душа его, то ли тело изнывали от изнеможения, но он не мог остановиться.
Некая цель непрестанно толкала его вперед.
Он никогда не смог бы спокойно смотреть на то, как Гунсунь Чэнь страдает — неважно, о какой из его ипостасей шла речь.
Сначала он просто полюбил Гунсунь Чэня как главного героя романа. Он щедро отправлял награды автору, лишь бы тот подарил персонажу счастливый финал. Он просто хотел увидеть добрую концовку. Но замысел автора с самого начала противоречил его желаниям: за краткими мгновениями тепла неизбежно следовали еще более жестокие предательства и ненависть. Этому не было конца.
Дойдя почти до самого финала, Янь Жуюй просто бросил чтение. Не потому, что не мог читать, а потому, что больше не хотел.
Он не мог вынести такого исхода.
Кого истязал автор — Гунсунь Чэня или его самого?
Если бы он не вмешивался с самого начала, если бы главный герой с первых шагов утратил надежду на человеческое тепло — быть может, его судьба сложилась бы лучше?
Без надежд нет и боли.
Янь Жуюй думал, что давно забыл об этом.
Но в глубине души он сожалел.
В конце концов, за все эти двенадцать лет он даже не осознавал, что попал в мир той самой новеллы. За столько времени он ни разу не вспомнил о произведении, причинившем ему столько боли, и о герое, в которого влюбился с первого взгляда.
Со стороны это казалось глупым и смешным — ведь то была лишь книга, выдуманные строчки, не существующий в реальности персонаж.
Но когда Янь Жуюй встретил Гунсунь Чэня наяву, когда сам стал частью этой истории, всё началось заново. Появилась возможность всё изменить, однако само существование Белого босса живым напоминанием взывало к нему.
Его сожаление.
Оно въелось в кости, пульсировало в жилах, пряталось в бесшумном течении времени и пронзало острой болью в редкие минуты воспоминаний, не давая обрести покой.
И сколь бы ни было слабо его тело, сколь бы ни затуманился разум, стоило этому человеку появиться перед ним — и он уже не мог удержать себя.
Он всегда устремлялся к Гунсунь Чэню. Словно к свету.