Когда Янь Жуюй пришёл в себя, тело отказалось повиноваться: ноги и руки налились свинцовой слабостью, юноша не мог даже приподнять локоть.
Лежа на спине, он безучастно разглядывал верхний полог кровати. Сознание оставалось туманным, но сквозь дурман доносился чей-то неторопливый, ровный голос. Янь Жуюй долго вслушивался, пока с опозданием не узнал привычные интонации Гунсунь Чэня.
Второй голос звучал иначе: резче, с вызовом, в нём клокотала едва сдерживаемая ярость. Он казался смутно знакомым, будто слышанным совсем недавно.
Потребовалось ещё какое-то время, чтобы в памяти всплыло имя: Гунсунь Ху.
Гунсунь Чэнь разговаривал с Гунсунь Ху.
Эта мысль пронеслась в уме вспышкой, мгновенно вырвав его из оцепенения. Предприняв усилие, юноша попытался сесть.
Ноющая боль и глухая ломота во всём теле вырвали у него невольный стон.
Голоса за дверью тут же утихли. В следующее мгновение подле Янь Жуюя возник Гунсунь Чэнь — словно и не отходил никуда. Широкая тёплая ладонь опустилась юноше на лоб.
— Наконец-то жар спал.
Янь Жуюй отозвался с задержкой:
— Что со мной?..
Голос прозвучал глухо и сипло, каждое слово отзывалось болью в ссаженном горле.
— У тебя был сильнейший жар. Три дня пролежал без памяти.
Юноша растерянно вскинул взор. Ладонь Гунсунь Чэня со лба соскользнула на его плечо, и это привычное тепло немного успокоило смятенную душу.
— Это... из-за того, что произошло тогда?
Он помнил, как потерял контроль над собой.
Жуткое, неестественное ощущение — словно в его плоти на мгновение пробудилась чужая, ледяная сущность.
— Тогда... ведь это ты спас меня, Босс?
Он помнил ту пронзительную боль, прошившую саму душу — пусть на миг, но именно она вырвала его из бездны.
Такой — чужой и равнодушный — он был сам себе противен.
— Это ты спас меня, — произнёс Гунсунь Чэнь.
Его голос вновь обрёл привычную мягкость, но в тоне звучала неколебимая уверенность. Вся давящая, мрачная аура, бушевавшая в нём прежде, улеглась, и перед Янь Жуюем вновь предстал тот, кого он привык видеть.
— Я думал... — Янь Жуюй запнулся. — Я думал, с той небесной карой что-то не так, что она связана с историческим сжатием... И что смогу остановить эти молнии.
Звучало, пожалуй, самоуверенно, однако юноша лишь искренне хотел его спасти.
— Так это или нет, сейчас трудно сказать, — спокойно возразил Гунсунь Чэнь. — Но ты действительно остановил перерождение бедствия. Правда, цена оказалась слишком высока: твои духовные силы полностью истощились, и даже лучшие лекари тут бессильны — остается только ждать.
Янь Жуюй понимающе кивнул: теперь ясна причина такой чудовищной слабости.
Обычные эликсиры заклинателей действовали на его природу слабее обычного, но за все годы, если не считать ранений, он ни разу не болел. Потрогав саднящее горло, Янь Жуюй спросил:
— Семнадцатый брат, с кем ты только что разговаривал снаружи?
Привычка — страшная сила.
С тех пор как в разговоре с Сюнь Шанпином у него случайно сорвалось это обращение, произносить «Семнадцатый брат» в лицо самому Гунсунь Чэню стало совсем не смутительно. Что такого? Обычное дружеское обращение!
Янь Жуюй опустил взор, торопливо похоронив в глубинах памяти те бредовые мысли, что лезли в голову во время горячки.
— Старейшины схватили того, кто напал на меня, — невозмутимо пояснил Гунсунь Чэнь. — Мне стало любопытно, зачем он искал моей смерти, вот и решил устроить небольшой допрос.
Слово «любопытно» в устах Чёрного Босса звучало довольно странно.
— Его личность... ты...
Янь Жуюй проболел несколько дней. Он кутался в одеяло, снаружи осталась лишь тонкая белая шея. Болезненный вид только оттенял яркость губ — они казались алыми, словно налитыми кровью. На челе лежала глубокая усталость, длинные раскосые глаза приоткрывались с трудом. Прикрыв рот широким рукавом, он не в силах был сдержать подступающий зевок.
Договорить юноша не успел — зевок прервал фразу.
— Я знаю, — коротко обронил Гунсунь Чэнь.
Эти два простых слова заставили Янь Жуюя замереть.
В памяти невольно всплыл тот вечер, когда он опьянел. Кажется, Гунсунь Чэнь обронил тогда слово «проклятие». Из-за хмеля и невольного страха Янь Жуюй предпочёл сделать вид, будто ничего не слышал, но теперь, с появлением Гунсунь Ху и откровенным признанием Чэня, закрывать глаза было бесполезно.
А ведь Янь Жуюй так надеялся, что тот никогда не узнает правды!
В каноне романа именно с этого раскрытия начался адский путь главного героя.
Впрочем, удержать Гунсунь Чэня от поисков истины было невозможно. Судя по себе, Янь Жуюй и сам терпеть не мог, когда от него что-то скрывают.
Он принялся удручённо теребить край рукава.
— И что... что ты собираешься сделать с Гунсунь Ху?
Этим вопросом юноша открыто давал понять, что ему известна подлинная подоплёка.
Гунсунь Чэнь впился в него темным, непроницаемым взглядом:
— Жуюй не хочет, чтобы я его убивал? — Он даже не спросил, откуда юноше известно это имя.
Фраза прозвучала буднично, однако за ней таилась такая ледяная жажда крови, что у Янь Жуюя мороз пробежал по коже. Слабыми пальцами он уцепился за край одеяния Гунсунь Чэня и тихо произнёс:
— Ты вправе поступить с ним как угодно, раз он тебе немил... Но только не убивай его своими руками.
Даже устранить чужими руками было бы сотню раз лучше, чем марать собственные.
— Жуюй, — Гунсунь Чэнь посмотрел на него с нежностью, — это же просто самообман.
Янь Жуюй подбоченился, выказывая слабую, капризную досаду:
— А хоть бы и так! Ты же сам меня этому научил!
Гунсунь Чэнь слегка изогнул губы в усмешке:
— Что-то не помню за собой подобных уроков.
Усталость вновь навалилась на юношу тяжёлым грузом, и он настойчиво пробормотал:
— Как бы то ни было, я не хочу, чтобы ты проливал его кровь.
Пусть сам Босс ни капли не боялся расправы над Гунсунь Ху, Янь Жуюй понимал: дело вовсе не в страхе перед последствиями. Сделай Чэнь этот шаг — и он вновь ступит на проклятую тропу сумасшествия и гибели, уготованную ему судьбой.
Клан Гунсунь далеко не глуп. Появление Гунсунь Ху они непременно расследуют. Возможно, им и не удастся раскрыть их кровные узы отца и сына, но сама личность Гунсунь Ху давно перестала быть тайной.
Пока эта нить тянется, Гунсунь Чэню не видать покоя.
Теплая ладонь снова опустилась на чело юноши.
— Хорошо. Я не стану его убивать, — тихо пообещал Гунсунь Чэнь.
Эти слова были последним, что Янь Жуюй успел уловить перед тем, как окончательно погрузиться в сон.
Истощение одолело его. В голове оставалось еще множество вопросов, но сил произнести их уже не было.
Укрыв Янь Жуюя и убедившись, что тот уснул, Гунсунь Чэнь бесшумно вернулся в предыдущую комнату.
Гунсунь Ху висел в воздухе, укутанный сеткой тяжелых цепей. Чем отчаяннее он дергался, тем глубже стальные звенья въедались в плоть. Душегубные цепи Ограничения Духа лишали сил даже самых могущественных заклинателей, превращая их в беспомощных смертных.
Лицо пленника побледнело от невыносимых мук.
Впрочем, сам Гунсунь Чэнь и пальцем к нему не притронулся — всё делали заклятые цепи. Они непрестанно высасывали духовную энергию из меридианов, оставляя иссушенные кости и жилы без единой капли силы.
Гунсунь Чэнь неспешно опустился в кресло. Пиала с чаем в его руке сохранила то же тепло, что и несколько минут назад, но атмосфера в комнате невидимо изменилась.
— Кха-кха-кха...
Каждое слово давалось Гунсунь Ху с тяжелым, надрывным кашлем. На вид ему нельзя было дать больше тридцати пяти, хотя в действительности исполнился уже второй век. Для мастера стадии Вхождения Души сотня лет — юный возраст.
Если бы, конечно, на свет не появился Гунсунь Чэнь.
— У тебя появилось то, чем ты дорожишь... — прохрипел Гунсунь Ху.
Гунсунь Чэнь ничего не ответил, лишь задумчиво разглядывал поднимающийся над чаем парок.
Пленник не обиделся и продолжал говорить сам с собой:
— Глаза твои... точь-в-точь как у Минъюэ... Но ты куда беспощаднее её. Я наслышан о твоих делах... и думал, перед ними предстанет жестокий монстр...
— Увидел — и раскаялся? — Гунсунь Чэнь едва заметно изогнул бровь.
Гунсунь Ху запнулся и вдруг зашелся сухим, надрывным хохотом.
— Нет, — из его рта брызнула кровь. — Ни о чём я не жалею!
Голос звучал хрипло, полнясь глухой, беспросветной тоской:
— Ты ведь понял, кто я такой. Пока я дышу, мы с тобой обречены сражаться насмерть.
Гунсунь Чэнь встретил его слова ледяным, безучастным взглядом.
Жуюй оказался прав: он действительно хотел его убить.
И вовсе не из-за родительских чувств или мести, а просто потому, что Гунсунь Ху не отступится. Одного человека легко образумить словами, другого же — невозможно.
А если не остановить его, он принесёт лишь новые беды.
Гунсунь Ху окончательно лишился рассудка, и эта месть превратилась для него в навязчивую идею, выжечь которую способна лишь смерть.
— Нет, — тихо сказал Гунсунь Чэнь.
Голос его звучал мягко, почти небрежно:
— В этом нет нужды. У меня уже есть тот, с кем мы сцеплены насмерть, а ты... Хм.
Он сделал паузу и чуть наклонил голову:
— Как насчёт того, чтобы отправиться к ней?
* * *
Янь Жуюй внезапно очнулся.
Схватившись за раскалывающуюся голову, он сидел, прислонившись к безымянному надгробному камню, и тихо прошептал:
— Неужели Семнадцатый брат и вправду его не убьёт?
Душа его вновь оказалась на Братской могиле.
Гунсунь Чэнь выглядел абсолютно спокойным, и голос его звучал мягко, как прежде.
Но на сердце у Янь Жуюя всё равно было неспокойно.
На жизнь и смерть Гунсунь Ху ему, по правде сказать, было наплевать. Беспокоило другое: если Чэнь действительно прольёт его кровь, это станет неискупимым грехом.
Отцеубийство — тяжкий грех, гибельный для самого Дао.
Пусть бы тот вырезал хоть тысячи, хоть миллионы людей — это было бы куда лучше, чем убийство Гунсунь Ху.
Янь Жуюй переместил ладони с содрогающегося лба на щеки, сжав их и тяжело вздохнув:
«Когда это я успел стать настолько черствым?»
Нет, подобные ледяные мысли не должны зарождаться в его голове!
От собственной жестокости ему стало жутко.
Тогда, в Небесной секте Мухуа, мимолетная перемена была слишком незначительной, чтобы придать ей значение. Но под ударами небесных громов он четко осознал: в какое-то мгновение он превратился в воплощение чистого, запредельного равнодушия.
В ту секунду ему казалось, что погибни Гунсунь Чэнь прямо у него на глазах, сердце даже не вздрогнет.
Как такое возможно?!
Если Гунсунь Чэнь ему безразличен, к чему тогда все эти метания и попытки его спасти? Не проще ли уйти в глушь и спокойно прожить оставшиеся десятилетия?
К тому же... воспоминания Гунсунь Чэня...
Юноша прислонился спиной к холодному камню надгробия и тихо проговорил:
— Семнадцатый брат утверждал, будто Белый Босс отсек прошлое и будущее... Но на самом деле они