Когда он опустил руку, притаившийся в глуши древний рубеж лежал в руинах — перевёрнутый вверх дном, доведённый почти до гибели.
Сюнь Шанпин невольно усмехнулся:
— И всё-таки ты пожалел их, до конца идти не стал.
Смертоносный выплеск звериного мора в этих землях случался лишь раз в столетие, служа суровой закалкой для младших учеников знатных родов. Однако нынче чья-то коварная рука отравила тварей, повергнув их в безумие. Сотни юных совершенствующихся получили увечья, а сколькие погибли — и счёта нет.
Гунсунь Чэню поручили укротить этот хаос в самый критический миг. Было непросто выкосить обезумевшие стада, не истребив под корень редкие породы, но Чэнь справился безукоризненно.
— Из Восточного континента Юй прибыли посланники Небесной секты Мухуа? — холодновато спросил Гунсунь Чэнь.
Сюнь Шанпин расхохотался:
— А сам-то как думаешь? Они спать не могут — так жаждут заполучить тебя в зятья! Речь ведь о дочери самого главы секты!
Гунсунь Чэнь лишь качнул головой. Голос его прозвучал сдержанно, но со стальной прохладой:
— Я полагал, этот вопрос закрыт.
Слова звучали не как вопрос и не как упрёк — лишь как непреложный факт.
Несколько ночей подряд Гунсунь Чэня одолевали странные, неясные сны. Но даже это не помешало ему покончить с безумием в закрытом рубеже на редкость быстро и вернуться в родовую обитель раньше срока.
Он поспел аккурат к великому торжеству клана Гунсунь — испытанию новых учеников, проводимому лишь раз в десятилетие.
Когда Чэнь ступил под своды зала, вместе с ним обрушилась волна леденящего хлада, вмиг охладившая праздничное оживление. На площади перед Алтарём Бессмертия стояли лучшие из избранных. Но какими бы редкими ни были их духовные корни, пред величественной тенью Гунсунь Чэня всем им оставалось лишь склонить головы. Он являлся беспрецедентным гением своего рода; пока он жив, слава Гунсунь не померкнет и за тысячу лет.
Быть столь юным и обладать подобным могуществом — он давно превзошёл всех так называемых гениев с прочих континентов.
— Чего пришёл? — с лёгким удивлением приподнял бровь Гунсунь Ли — едва ли не единственный в клане, с кем Чэнь поддерживал подобие добрых отношений. — Ты же божился, что ноги твоей тут не будет.
— Угу, — неохотно отозвался Гунсунь Чэнь.
Его тёмные, равнодушные глаза скользнули по толпе. Не отвечая, он лишь слегка сжал пальцами виски. Гунсунь Ли знал, что брат только вчера вырвался из кровавой бойни в рубеже и не успел очистить душу от духа убоя, а потому не стал досаждать расспросами.
Гунсунь Чэнь созерцал новоприбывших холодно, отстранённо. Но внезапно в его памяти всплыло вчерашнее сновидение — живое, мягкое тело, вырвавшееся из извечной мерзлоты... Как там его звали?
В тени прищуренных глаз промелькнула едва заметная тень.
Что-то было не так. Вчерашний испуг того юноши из сна почему-то пробудил в его груди странное, давно забытое...
Гунсунь Чэнь безмолвно сжал подушечки пальцев.
* * *
Тридцать восьмой год эры Тяньлэ
Янь Жуюй не спал уже несколько суток.
Он в бессилии никнул к подоконнику, готовый вот-вот лишиться чувств от изнурения. Столь долгое бодрствование давалось его хрупкому телу с огромным трудом, но пересилить страх и уснуть он не мог ни за какие блага мира.
— Третий брат.
Когда Янь Цзи вошла в его покои, она застала красивого младшего брата свернувшимся на мягкой кушетке. Он выглядел до того измождённым, словно вот-вот погрузится в беспамятство.
Услышав оклик, Жуюй мгновенно взвился, в испуге озираясь по сторонам. Лишь убедившись, что находится в собственной спальне, он облегчённо выдохнул. И без того болезненно хрупкий, из-за бессонных ночей он казался совсем прозрачным, точно готовый расколоться тончайший фарфор.
Янь Цзи, пришедшая лишь попрощаться, озабоченно переступила порог и подошла к кушетке:
— Ну же, говори. Что стряслось?
При всей своей утончённой красоте вторая сестра отличалась прямым и решительным нравом. Во всём клане Янь именно с ней у Жуюя сложились самые тёплые отношения.
— Ничего... — попытался было откреститься Янь Жуюй.
Но сестра тут же перебила его:
— «Ничего»? Тогда отчего же три дня назад твой слуга со всех ног примчался в мои покои с мольбами спасти твою жизнь?
При этих воспоминаниях Жуюя обдало ледяным потом, и он невольно прикрыл ладонью покалеченное плечо.
В тот день, вытащив из могилы говорящий череп, он в ужасе пробудился. На следующую ночь он засыпал со страхом и трепетом, но злополучной головы нигде не обнаружил. Зато неупокоенные вдруг притихли: они больше не пытались ухватить Жуюя своими гнилыми когтями, не преследовали его, а забились в глубь полуразрушенных склепов, словно перед лицом сокрушительного хищника.
Хотя Жуюй не терял бдительности, но, так и не найдя следов черепа, слегка расслабился. Говорящей костяшкой действительно управлял не кто иной, как Гунсунь Чэнь! И явление этого монстра, казалось бы, решило главную проблему Жуюя.
Так он думал... пока три дня назад снова не погрузился в сон.
Всё должно было пройти как обычно, но едва Жуюй появился в Братской могиле, чья-то ледяная хватка мёртвой хваткой сжала его горло. Не успел он глотнуть воздуха, как на смену удушью пришла дикая, разрывающая боль в плече. Неожиданное нападение чуть не отправило его на тот свет. Проснулся он наяву, в липкой кровавой луже, залившей белоснежные простыни. Всплеснув руками от ужаса, слуга со сдавленным криком бросился за Янь Цзи.
Рана не была смертельной, но вымотала Жуюя до предела. Его бледный лик, страдальчески изогнутые брови и дрожащие ресницы со слезами на глазах могли тронуть даже самое чёрствое сердце.
Жуюй тихо произнёс, чуть склонив голову:
— Я так и не успел поблагодарить тебя за спасение, сестра.
Гунсунь Чэнь оправдывал репутацию самого жестокого персонажа оригинала: бил без предупреждения. На миг замешкавшись между тем, чтобы сломать Жуюю шею или раздробить кости, монстр выкрутил ему плечо. И Жуюй до сих пор не понимал, с чего вдруг этот Чёрный босс впал в безумие!
Лишь перед самым пробуждением, сквозь адскую боль, он услышал стенания мертвецов и гул, сотрясавший Братскую могилу. Там творилось что-то жуткое. А затем Жуюй потерял сознание от боли и очнулся уже в реальном мире.
Боль из сновидения просочилась в явь, и юноше, не знавшему за две жизни серьёзных увечий, пришлось вытерпеть настоящую пытку.
— Неужели те мелкие мерзавцы из внутреннего двора снова за своё? — нахмурилась Янь Цзи. — Хотя навешать тебе синяков у них ума хватит, но зайти так далеко... Дерзости не хватит.
Она снова зашла в тупик. По статусу и положению Янь Жуюй жил под защитой имени клана Янь и не должен был подвергаться столь лютой жестокости. К тому же на людях он всегда носил вуаль, так что прежние стычки из-за его неземной красоты остались в прошлом.
Жуюй лишь горько усмехнулся. Как объяснишь сестре, что эта страшная рана — следствие встречи с ходячей катастрофой из его кошмаров?
Так и не добившись ответа, Янь Цзи со вздохом сняла с запястья нефритовый браслет и надела на правую руку брата — аккурат в пару к левому.
— Вещь простая, но способна уберечь душу даже смертного. Не знаю, в какую беду ты влип, но раз уж ты ночами не смыкаешь глаз, без защиты тебе не обойтись. Возьми, пригодится.
Она поднялась:
— Мне пора на Северный континент Сюань по поручению Небесной секты Мухуа. Вернусь месяца через три. Смотри не помри тут без меня.
Очевидно, речь шла об испытании для учеников секты.
Янь Цзи взъерошила волосы брата и стремительно вышла.
Жуюй бессильно повалился на мягкую кушетку. Нестерпимая истома смыкала веки. Но как бы он ни сопротивлялся, на закате глаза его невольно закрылись.
* * *
Янь Жуюй рывком вздрогнул, пробуждаясь в кошмаре.
К самому уху прикоснулся ледяной холод, и размеренный, веющий стужей голос тихо промолвил:
— Неужто ты меня так боишься?
Вместе с этими словами подле Жуюя соткался полупрозрачный силуэт.
Голос звучал пленительно и глубоко, точно выдержанное вино. Но в тот же миг Жуюй одеревенел от ужаса.
В его сознании яснее ясного встала картина: всё это время тот забавлялся, наблюдая за ним, как за забавной зверушкой или птичкой в клетке. А когда тешиться надоело, просто появился за спиной и прошептал:
«Давно же никто не заставлял меня ждать целых три дня».
От испуга Жуюй отпрянул и резко обернулся.
Перед ним стоял... человек?
Едва ли его можно было назвать смертным.
Призрачный силуэт, мерцающий в полутьме, был облачён в белое ритуальное одеяние невероятно сложного кроя. Широкие рукава украшали золотые узоры, напоминающие не то древние рунические вязи, не то облачные орнаменты, что придавало ему исполненный величия вид. Но лицо его оставалось холодным, словно резной нефрит, а жёсткие черты внушали трепет. Один взгляд на него заставлял кровь стынуть в жилах.
Былая ирония в его облике испарилась без остатка.
Перед ним стоял Гунсунь Чэнь.
Жуюй и помыслить не мог, что их первая «полноценная» встреча произойдёт вот так — хотя и предыдущие две не отличались особой дружелюбностью. Что говорящий череп, что раздробленное плечо — всё это отдавало диким безумием!
Сжав зубы, Жуюй выдавил из себя:
— Бессмертный Почтенный столь величествен... Младший не смеет осквернять ваш взор своим ничтожным видом.
«Пощади, Босс! Не подходи так близко!»
При всей неземной красоте Гунсунь Чэня, его смоляно-чёрные глаза таили в себе бездонный, непроглядный мрак. Эта лютая тварь лишь притворялась человеком, а от его голоса у Жуюя вновь адски заныло зажившее плечо. Телесная память взяла своё.
— Вот как? — неторопливо протянул Гунсунь Чэнь.
Он сделал шаг вперёд. Вместе с ним нахлынул едва уловимый, но тошнотворный дух тлена и запёкшейся крови. Изнеженный Жуюй не выдержал — горло свело позывом к рвоте.
Он не успел подавить этот физиологический порыв, и в тот же миг понял: дело дрянь!
— Кх!..
Бледная, просвечивающая насквозь длань мёртвой хваткой сжала его горло и вздёрнула в воздух. Удушье сдавило грудь, и Жуюй беспомощно забился, судорожно суча ногами.
Словно найдя эти жалкие потуги весьма забавными, Гунсунь Чэнь тихо усмехнулся. Но в этой усмешке звучала ещё более лютая, леденящая душу жажда крови, чем три дня назад.
— Я... — Жуюй с трудом вытолкнул из себя несколько слов. — Убьёшь меня... и этот мир... разрушится... Едва ли ты... выживешь...
Губы его посинели, тело сотрясала крупная дрожь, а дыхание угасало на глазах. Никогда прежде он не ощущал дыхание смерти столь близко.
— Ты смеешь мне угрожать?
Гунсунь Чэнь точно услышал самую смешную шутку в жизни. Его безудержный, раскатистый хохот эхом пронёсся над безмолвной Братской могилой.
Здешнее царство мёртвых погрузилось в неестественную тишину. Если бы Жуюй с самого появления не оказался на грани жизни и смерти, он бы непременно заметил эту перемену. Бескрайние пустоши Братской могилы были усеяны неисчислимыми трупами и неупокоенными душами. Каждую ночь, стоит Жуюю ступить в этот сон, их порочная похоть вела их вперёд, заставляя вожделеть его живую плоть.
Но Гунсунь Чэню надоел их шум.
Несколько дней назад, обретя плоть из белого черепа на Безымянной стеле, он ринулся на оставшихся мертвецов. Он собственными руками крушил истлевшие кости, разрывал на части древние тени... Бесконечные полчища неупокоенных за одну ту ночь были истреблены дочиста. Накопленное веками зло пыталось дать отпор, утянуть его за собой в бездну.
Однако полубезумный Гунсунь Чэнь лишь хохотал среди кровавого месива, жадно впитывая фонтаны чужой ненависти. Он упивался убийством, точно искупая долгие века заточения. Неупокоенные гибли один за другим, и скрежет раздавливаемых черепов сливался со звоном тяжких цепей, сотрясавших подземный склеп... Вот только самого узника в тех цепях давно уже не было.
В тот день Жуюй угодил аккурат в эпицентр этого пиршества смерти, и то, что безумный Босс не разорвал его на куски в первую же секунду, уже можно было считать чудом.
Но отчего же Чэнь тогда помешкал?
Гунсунь Чэнь резко оборвал смех и угрюмо воззрился на задыхающегося юношу. С точки зрения Чэня, сейчас тот выглядел неожиданно заманчиво.
Точно подстреленный журавль — жалкий, но прекрасный.
И когда пальцы Гунсунь Чэня уже готовы были сомкнуться, чтобы переломить тонкую шею, из ладони в его тело внезапно хлынула незнакомая теплынь. Сперва мягкая, она мгновенно обратилась в палящий, обжигающий поток. Страдание и отчаяние придали Жуюю хрупкую, болезненную красоту, пробудив в душе Чэня порочный излом — желание уничтожить эту хрупкость до основания.
Чувство? С тех пор как он восстал из гробницы, он не ощущал абсолютно ничего.
Облачённый в белоснежные одежды Гунсунь Чэнь разжал пальцы. Полумёртвый «журавль» кулем рухнул на землю, глотая ледяной воздух. Чэнь же завис в воздухе над ним, пристально и вольно разглядывая свою жертву.
* * *
И снова этот сон.
Двадцатишестилетний Гунсунь Чэнь равнодушно смирился с очевидным.
То был беспросветный, полнейший кошмар, сотканный из мрака, жестокости и неутолимой ярости.
Бесконечная ночь.
Истлевшая гробница сковывала кандалами жуть древнего скелета. Прошли века, но дикая, сокрушительная аура всё так же давила на эти земли, устрашая сонмы неупокоенных.
Он ощущал глухую, всепоглощающую ненависть.
В жилах бурлила жажда разрушения, нос разил густой дух свежей крови, а любые живые твари казались лишь досадной помехой под ногами. В замкнутом склепе веками копилось отчаяние, разрывая стены, расшатывая гигантский серебристый гроб. Сверху обрушивались тяжелейшие цепи, подавляя бунт силой древних заклятий —
«Почему я обнимаю череп?!» — донёсся изумлённый возглас.
«Спасите!» — в панике вопил незваный гость.
«Не туда побежал, проклятье...» — слышалось досадное бубнение.
«Да неужели я и впрямь в беспамятстве разрыл чью-то могилу и вскрыл гроб?!»
И вслед за этим — чистый, пьянящий, благоухающий аромат живой плоти. Нежное, невероятно хрупкое тело. Тонкая шея дрожала от страха, словно у белого журавля, предчувствующего недоброе.
Это был лишь сон.
Человек на пышном ложе едва заметно нахмурился.
Жалобные стоны того юноши звучали неожиданно приятно.
В глазницах черепа вспыхнули два изумрудных огня.
То были лишь кости.
Гунсунь Чэнь открыл глаза.
Перед ним был живой человек.
Избавившись от морока кошмара, Гунсунь Чэнь бесшумно поднялся с постели.
Он проспал от силы четверть часа. Едва его тёмная фигура появилась на пороге, слуги пали ниц, боясь поднять взор, и так и остались лежать в оцепенении, пока владыка не скрылся из виду.
Хотя Гунсунь Чэнь не проявлял видимой угрозы, сама его аура внушала им первобытный ужас.
В полумраке Терема Хранения Книг Гунсунь Чэнь перебирал древние фолианты. Ленивым взмахом рукава он заставил нужный свиток с тихим шелестом развернуться прямо в воздухе.
Бледный указательный палец скользнул по пожелтевшему шелку:
[Летопись: В тридцать восьмой год эры Тяньлэ Восточный континент Юй постигло Великое Бедствие. Небесная секта Мухуа воздвигла формацию жертвоприношения, дабы сдержать удар. Среди принёсших себя в жертву...]
Палец замёрз над строкой.
[— Янь Жуюй.]
Лицо Гунсунь Чэня оставалось непроницаемым.
Взгляд замер на скупых строчках.
Ничтожный никчёмный человек, погибший шестьдесят лет назад... Вся его жизнь уместилась в пару коротких фраз.
Почему же он раз за разом приходит в его сны?