Небесная секта Мухуа, Пик Лазурного Неба
— Чем, скажи на милость, думает отец?!
Лицо Янь Чжу пылало от закипевшей внутри ярости. Заложив руки за спину, он стоял перед матерью, и в его взгляде читалась лишь глубокая, горькая обида.
Лунцю Лин, обычно не чаявшая души в младшем сыне, мгновенно ожесточилась. Одним ударом ладони она разнесла стоявший рядом стол в щепы:
— Чжу-эр! Не думай, будто моя любовь даёт тебе право переходить границы! С каких пор мы с твоим отцом обязаны отчитываться перед тобой?
Глаза Янь Чжу налились слезами гнева:
— Третий брат бесследно исчез много дней назад, а вам обоим нет до этого никакого дела! И это бы ещё полбеды. Но вчерашняя весть... Будто бы он предал секту и сбежал?! Вам самим от этого вранья не тошно? Какое предательство?! У него же нет ни сил, ни духовного совершенствования! У него даже наставника в Мухуа никогда не было!
Разве можно назвать Небесную секту Мухуа его обителью? Простой смертный, нищий духовно — откуда у него вообще взялся бы Орден?
Вчера, услышав эту чушь, Янь Чжу от возмущения едва не расхохотался. Ну заметите вы где-то похожего юношу, ну донесутся слухи со служебных журавлей — и что с того? Никаких доказательств, ни единого портрета! Они что, с ума все посходили — и отец с матерью, и вся секта Мухуа?! Как можно поверить в подобный бред?
А уж от мысли, что секта собирается разослать приказы по всем землям, дабы каждый встречный бессмертный схватил Янь Жуюя и доставил обратно... Янь Чжу припоминал глуповатое, доверчивое лицо брата и понимал: всё это впустую.
Сколько бы он ни подшучивал над Янь Жуюем, но если уж тот попадёт кому-то в руки... Какому дураку придёт в голову возвращать такое сокровище в Мухуа? На это лицо глянешь — и пропал! Чистейший соблазн, сущая беда для любого!
Холодный, высокомерный лик Лунцю Лин на мгновение исказился злой гримасой:
— Он родился в роду Янь и ел наш хлеб. А секта Мухуа держится на нашем клане как на одной из главных опор. Что из того, чем он владеет, не принадлежит секте?!
Разговор закончился ничем. Янь Чжу в сердцах взмахнул рукавом и выскочил прочь. Лунцю Лин, вспыхнув от гнева, немедленно приказала слугам запереть юношу, запретив ему делать хоть шаг за пределы главного пика Било.
* * *
Когда шаги сына стихли, Лунцю Лин прикрыла глаза. Годы выдержки взяли своё, лицо вновь стало непроницаемым, однако застывший в комнате ледяной воздух выдавал бушевавшую в душе бессмертной ярость.
— К чему столько гнева? — тихо раздалось из тени.
Янь Хуэй появился беззвучно, словно соткался из воздуха.
Лунцю Лин разом открыла глаза и с холодом спросила:
— Отчего же ты сам не взялся за роль злодея?
— Чжу-эр слушается тебя, — ровным тоном отозвался Янь Хуэй.
При этих словах лицо женщины передёрнулось от отвращения:
— Не нужно было рожать его пятнадцать лет назад! Он с первого дня был проклятием! Это вы с Лань Ечжоу из-за собственной ненасытной алчности навлекли на нас беду!
Гибель сотен бессмертных почтенных дорого обошлась Небесной секте Мухуа!
— Цюлин, — негромко произнёс Янь Хуэй.
В его голосе не было угрозы, но Лунцю Лин мгновенно умокла. Однако ненависть, въевшуюся в сердце, спрятать уже не удавалось: эта надменная, холодная женщина сбросила личину и больше не намеревалась притворяться.
Как же она жалела, что не уничтожила тот плод ещё в зародыше!
Слишком часто духовная вынашиваемость у бессмертных женщин нарушает циркуляцию меридианов, отдавая жизненную энергию дитяти. Родив Янь Хуна и Янь Цзи, Лунцю Лин сочла свой долг исполненным и применила особую технику, чтобы навсегда обезопасить себя от новых беременностей.
И всё же она понесла в третий раз.
Всё началось пятнадцать лет назад. Сперва духовные жилы Лунцю Лин стали стремительно терять силу. Сколько бы ци она ни поглощала, энергия утекала без остатка, точно вода в сухой песок. Призванный лекарь из бессмертных развёл руками: и мать, и плод невредимы, никаких аномалий. К пятому месяцу Лунцю Лин исчерпала свои силы до дна, превратившись в хрупкую смертную. Это бессилие сводило её с ума.
Той душной летней ночью она металась в постели, не в силах уснуть от болей. Даже защитные формации не спасали от лихорадочного зноя. Тогда Янь Хуэй отвёл её в Тайную обитель Неведомой Горы — туда, где царил лютый мороз. Под защитой его духовной силы дыхание женщины наконец выровнялось.
С тех пор она стала бывать там постоянно.
Среди бушующих ветров Неведомой Горы лишь у подножия древней нефритом разинутой стелы теплилась жизнь. Но чем чаще приходила Лунцю Лин, тем гуще становилась зелень, пока не укрыла ковром всю вершину.
Эта перемена привлекла внимание Лань Ечжоу и Янь Хуэя.
Тайная обитель Неведомой Горы служила секретным древним пределом Мухуа со времён основания секты. О нём знали лишь главы семи пиков да бессмертные почтенные выше их рангом. Кабы Янь Хуэй не был хозяином пика, он никогда не смог бы приводить туда жену.
Буран утих, обнажив небывалую буйную жизнь. Изменения были благотворны, но что именно их вызвало?
Перерыв сотни древних фолиантов и не найдя иных причин, они устремили взоры на чрево Лунцю Лин. Женщина до сих пор помнила ту ночь: отлучившиеся на полмесяца муж и глава секты ворвались к ней на главный пик Било. Их взгляды с безумным, почти исступлённым восторгом приковались к её едва округлившемуся животу.
«... Ты уверен?»
«Придётся ждать...»
«... Когда родит...»
Лишившись совершенствования, Лунцю Лин не могла разобрать слов и улавливала лишь обрывки фраз, но от витавшего в воздухе безумия у неё стыла кровь.
Когда Лань Ечжоу ушёл, Янь Хуэй открыл ей истину:
— Мы с главой полагаем, что твой плод — это легендарный Первородный Зародыш.
С древнейших времён в секте Мухуа хранили предание о существах, что рождаются, уже обладая всеведением и призывая небесные знамения. Они появляются на свет простыми смертными, но красота их не принадлежит земному миру. Не достигнув и двадцати лет, они способны покорить всё живое под небесами.
Имя им — Первородный Зародыш, чистейший дар небес.
Лунцю Лин тогда лишь покачала головой, посчитав всё это пустой сказкой.
Янь Хуэй же угас в улыбке и добавил:
— Это лишь внешняя оболочка. Главное в другом: если принести его в жертву Небу, благодать сойдёт на весь мир, а секта, совершившая ритуал, обретёт процветание на десятки тысяч лет без бед и забот!
Лунцю Лин не верила в древние бредни и решила, что муж попросту лишился рассудка. Обычный ребёнок — и такая невиданная сила? Нелепость!
Янь Хуэй лишь отрезал:
— Истина откроется, когда он появится на свет.
В день родов всё прошло куда легче, чем с первыми двумя детьми. Едва младенец издал первый крик, как духовные силы полностью вернулись к Лунцю Лин. Более того — преграда в сознании, не дававшая ей пробиться дальше, рухнула сама собой: она мгновенно шагнула на стадию Вхождения Души, став бессмертной почтенной.
И вырвавшаяся наружу духовная энергия оказалась лишь малым из чудес той ночи.
Все цветы на пиках секты Мухуа распустились в то же мгновение. Деревья преклонили кроны, затих даже ветер. В воздухе разлился неземной аромат, словно сама небесная воля опустилась на этот дом.
Лунцю Лин держала на руках плачущее дитя, и на краткий миг в её сердце проснулась материнская нежность.
Пока в комнату не вошёл муж, покрытый кровью с головы до ног. Он прикоснулся к пелёнкам, оставив на белой ткани два кровавых отпечатка.
Он безумно, упоённо хохотал, глядя на младенца, а затем ровным тоном буднично произнёс:
— Несколько безумных заклинателей попытались прорваться на Било. Я перебил их.
Лишь позже Лунцю Лин узнала: это были не «несколько» человек, а сотни и тысячи обуянных жаждой заклинателей!
Лань Ечжоу вместе с верными адептами стоял насмерть снаружи, объявив миру, что Мухуа лишь карает отступников. В ту ночь неодолимая похоть и демоны сердца затуманили разум множества бессмертных, заставив их штурмовать Пик Лазурного Неба. Глава секты приказал уничтожить всех до единого. В той бойне погиб и родной брат Лунцю Лин.
В тот час сердце женщины переродилось в ненависти.
Проклятие!
Погибель!
Выродок!
Лунцю Лин подняла младенца, намереваясь размозжить его о камни, но в ту же секунду из воздуха соткался рой мелких цветочных духов. С визгом и шипением они подхватили дитя, закрыв своими телами. Ничтожные, низшие твари дерзнули оскалиться на неё!
В приступе безумия Лунцю Лин уничтожила половину Пика Лазурного Неба, пока её не остановил Янь Хуэй.
Скрутив её одной ледяной хваткой, он произнёс:
— Цюлин. Чтобы это было в последний раз.
В его голосе звучала такая лютая смерть, что женщина опомнилась.
Она молча смотрела, как этот выродок рос во внешнем дворе секты — тихий, незаметный. Смотрела, как Янь Хун и остальные братья по незнанию проявляют к нему заботу... Смотрела, как с каждым днём он становится всё прекраснее, сводя с ума каждого, кому не посчастливилось на него взглянуть!
Даже Янь Хуэй...
Это она привела к нему бессмертного из Секты Радости. Это она заставила его терпеть унижения на глазах у тысяч людей, чтобы он сгорел от стыда за своё нечестивое существование!
Пальцы Лунцю Лин с такой силой впились в подлокотник, что дерево треснуло.
Почему же он всё ещё жив?!
«Цюлин...»
«Цюлин».
В один из дней Янь Хуэй подошёл к ней и произнёс своим глубоким, спокойным голосом:
— Через пару дней Жуюю исполнится пятнадцать. Лань Ечжоу готов запустить великую формацию.
Лунцю Лин едва заметно дрогнула:
— Великая формация жертвоприношения в Тайной обители Неведомой Горы спала несколько тысяч лет.
Там, в глубинах гор, покоился древний ритуальный круг. Считалось, что его можно задействовать лишь на краю гибели: отдать небу чистейшую суть земного мира в обмен на божественную милость. Но где сыскать нечто абсолютно чистое? Чем выше уровень совершенствования, тем чище суть, но какой дурак станет жертвовать сильнейшими бессмертными своей секты?
Янь Хуэй ответил с глухой, затаённой страстью:
— Ритуальные знаки спали, но не повреждены. Сам путь расстилается перед нами.
Лунцю Лин провела ногтем по столу и тихо спросила:
— И тебе его не жаль?
Янь Хуэй лишь слегка усмехнулся:
— Он мой сын. Он всё поймёт.
Лунцю Лин расхохоталась — до слёз, до колик в животе.
О да, Янь Хуэй именно таков! Даже если в его чёрством сердце и зародилось нечто похожее на привязанность, разве сравнится оно с жаждой беспредельной власти?
Но кто мог подумать, что безупречный план провалится в самый последний миг, когда плод уже готов был упасть в руки? И все плоды этой горечи Небесная секта Мухуа вынуждена была пожинать сама...
Лунцю Лин не чувствовала ни капли сожаления. Так им и надо.
Она подняла голову и ласково прошептала:
— Янь Хуэй... Разве это не прекрасно?
И снова зашлась злым, мелким смехом.
— За всё придёт расплата.
* * *
Вернувшись в свои покои, Янь Чжу растерял всю детскую вспыльчивость. На его порозовевшем лице застыло мрачное, совсем не детское выражение.
Спустя несколько дней к нему поспешно пришёл Янь Хун. Навестив мать, он первым делом отправился к младшему брату.
Завидев его, Янь Чжу хмуро буркнул:
— Если пришёл уговаривать меня от имени матери, то лучше сразу уходи.
Янь Хун присел напротив и покровительственно погладил его по голове:
— Я уже поговорил с матерью. Запрет снят. Собирай вещи, переберешься ко мне.
Хоть у внутренних учеников Мухуа и были свои обители, дети глав пиков жили где вздумается.
Радость Янь Чжу угасла мгновенно, сменившись апатией.
— Всё о Третьем брате думаешь? — тихо спросил Янь Хун.
Янь Чжу вздохнул:
— Я правда не понимаю, за что мать так ненавидит брата. Ну сколько ему отмерено? От силы век смертной жизни! За что с ним так?
Янь Хун вспомнил события в Тайной обители и то, как успокоились древние силы после того дня. В его голове мелькали сотни догадок, но он лишь снова взъерошил волосы младшего:
— Ты сам-то веришь, что Жуюй способен на то, в чём его обвиняют?
Он имел в виду слухи о связи с демоническими заклинателями и разрушении формаций.
Янь Чжу скривил изящное личико:
— Чем он мог всё это сделать? Своими хилыми ручонками, которыми даже вороватых слуг со двора выгнать не мог?!
Янь Хун не удержался от смешка:
— Услышь тебя Жуюй, он бы расстроился.
— Ну да, как же! — пробурчал Янь Чжу. — Этот тюфяк только улыбнулся бы и сказал, что ничего страшного.
Янь Хун хотел было добавить что-то ещё, но почувствовал, как в его рукаве отозвалось лёгкой вибрацией духовное средство связи. Достав гладкое нефритовое зеркало, он провёл пальцами по поверхности, вливая духовную энергию. По глади зеркала пошла мелкая водяная рябь, и вскоре на ней проявился образ Янь Цзи.
— Вторая сестра! — в один голос воскликнули братья.
Янь Цзи недовольно нахмурилась:
— Сколько раз повторять, брат: зови меня просто по имени!
Янь Хун мягко улыбнулся:
— Хорошо-хорошо, Янь Цзи. Наконец-то ты отозвалась.
— Если бы я не вернулась, так и не узнала бы, что дома такое творится! — фыркнула девушка и, запустив руку за кадр, выудила кого-то и бесцеремонно прижала к себе. — Представляете, у нас чуть не умыкнули такого драгоценного Жуюя!
В кадре появился совершенно растерянный Янь Жуюй. В руках он держал пиалу с духовным отваром и медленно потягивал его. Его взгляд неожиданно встретился со взглядом младшего брата.
Глаза Янь Чжу округлились, точь-в-точь как у разгневанного котёнка.
И в следующее мгновение он вспыхнул от бешеной обиды!
Он тут изводил себя, изнемогая от тревоги, а этот недотёпа-брат, оказывается, припеваючи живёт у Второй сестры и даже словом не обмолвился!
Янь Жуюй, увидав знакомую мордашку взъерошенного зверька, на автомате протянул пиалу вперёд:
— Будешь?..
Стоило ему податься вперёд, как его рука вместе с пиалой проросла сквозь иллюзорную гладь зеркала прямо в комнату Янь Чжу.
Янь Чжу резким движением оттолкнул его руку и заорал во всё горло:
— Не буду я ничего есть!