* * *
Тридцать восьмой год эпохи Тяньлэ
На удивление, в ту ночь Янь Жуюй спал крепко и безмятежно.
Не снилось ему ничего дурного и в последующие дни — словно все недавние метания и страхи были лишь пустой тратой нервов.
Когда юноша уже окончательно уверился, что происшествие оказалось забавной случайностью, наступил ленивый, тихий полдень. Сбросив остатки напряжения, он решил впервые за долгое время вздремнуть.
* * *
— Какого чёрта…
Сырая, давящая тьма разливалась по бескрайнему пространству. Янь Жуюй, сохраняя на прекрасном лице каменное выражение, мысленно осыпал себя отборной руганью из прошлой жизни.
Сидя на холодной земле перед высоким надгробием, он с горечью признал: его недавнее легкомыслие было верхом глупости.
Он снова провалился в тот же кошмар.
Поскольку на сей раз он расслабился и потерял бдительность, бегство вышло куда более жалким — подол его халата и вовсе превратился в лохмотья.
Поняв, что от пустых сокрушений толку не будет, Янь Жуюй решил обследовать усыпальницу в поисках хоть каких-то зацепок.
Это место он прозвал Братской могилой, однако в действительности оно казалось бесконечным: куда ни глянь, всюду высились бесчисленные полуразрушенные стелы, теряющиеся в сумраке у самого горизонта.
И среди этого неоглядного запустения надгробие Гунсунь Чэня оставалось самым приметным.
Обойдя курган по кругу, юноша замер у боковой стороны, с недоумением уставившись на расселину в камне.
«Разве в прошлый раз здесь была эта щель?» — пробормотал он про себя.
Вспомнить не удавалось. Первые визиты сюда он принимал за обычные дурные сны и встревожился лишь тогда, когда раны из кошмара начали оставаться на теле наяву.
К тому же вокруг исполинской усыпальницы через каждые девять цуней были вбиты массивные персиковые колья толщиной в чашу. Они вздымались высоко ввысь, теряясь во тьме.
Янь Жуюй пересчитал их: ровно восемьдесят один кол. Стоя плотной стеной, они не столько защищали могилу, сколько образовывали глухую, несокрушимую печать!
Расселина в полчеловеческого роста как раз пришлась на промежуток между семьдесят девятым и восьмидесятым кольями. Глядя на неё, можно было лишь поражаться истинным масштабам этого захоронения.
Поколебавшись, Янь Жуюй отступил обратно к лицевой стороне и вновь поднял взгляд на гладкую поверхность некогда Безымянной стелы.
Рядом с исполинской плитой курган позади неё на миг показался почти скромным.
Давящая атмосфера в сочетании с персиковыми кольями для изгнания нечисти навевала самые мрачные мысли.
Очнувшись от кошмара, Янь Жуюй с головой ушёл в изучение свитков в Тереме Хранения Книг, выискивая любые запреты и ритуалы, связанные с погребениями.
«Значит, персиковое дерево и впрямь используют для подавления зла…» — мрачно рассуждал он.
Книги гласили: если надгробная плита чересчур высока, это сулит беду покойному. Вспомнив стелу, уходящую едва ли не под самые небеса, юноша лишь криво усмехнулся.
Внутри усыпальницы явно скрыто нечто куда более зловещее.
Если в этой эпохе Гунсунь Чэнь уже встретил свою смерть, то всё вокруг — лишь изощрённые оковы, призванные удержать его мятежный дух.
Когда Янь Жуюй вновь погрузился в сон, ему вроде бы без труда удалось спастись от неупокоенных… Впрочем, это было чистым самообманом. Едва переведя дух у подножия стелы, он с ужасом осознал: проклятое место постепенно пробуждается к жизни.
Поначалу он легко ускользал от бродячих мертвецов и оживших скелетов, но в последние разы выживал лишь благодаря защитному барьеру нефритового браслета.
Каким бы слабым культиватором он ни был, растерять остатки сноровки за пару дней он не мог.
Вывод напрашивался один: твари, восстающие из этой осквернённой земли, становились сильнее с каждым разом. Для Янь Жуюя это не сулило ничего хорошего. Единственным утешением оставалась Безымянная стела — сипящие чудовища по-прежнему не смели к ней приблизиться.
Рисковать не хотелось, однако выбора не оставалось. Если он не докопается до сути, то рискует сгинуть в этом безумном сне навсегда.
Тем временем, пока над ним сгущались тучи, подошёл день его рождения.
Накануне из внутренних покоев поместья вернулись старший брат и вторая сестра, втайне вручив ему подарки. Младший же брат, хоть и относился к нему с неизменным высокомерием, другим спуску не давал: ранним утром он с кислым видом заявился в комнату Янь Жуюя и сунул ему защитный нефритовый браслет, явив верх показного пренебрежения.
Янь Жуюй лишь покачал головой с беззлобной усмешкой.
Надев браслет на запястье, он отправился засвидетельствовать почтение своей матери в этой жизни.
Лунцю Лин держалась с ним отчуждённо и холодно. В клан она наведалась лишь мимоходом, а услышав о дне рождения сына, небрежно указала на пару безделушек в качестве подарка. Однако стоило юноше поклониться перед уходом, как её взгляд упал на его руку — и надменное лицо женщины дрогнуло.
— Откуда у тебя этот браслет?
Янь Жуюй смиренно отозвался:
— Это подарок Чжу-эра.
Лунцю Лин помрачнела, но развивать тему не стала. Едва юноша переступил порог, она велела немедленно позвать к себе Янь Чжу.
Младший сын отличался редкой красотой и с ранних лет купался в родительской ласке. Нравом он был заносчив, но для любимца семьи подобное считалось естественным.
Даже внезапный вызов матери ничуть его не смутил.
— Матушка, ты звала меня?
Если к Янь Жуюю Лунцю Лин относилась с ледяным равнодушием, то в Янь Чжу души не чаяла.
Она мягко улыбнулась, и холод с её лица сошёл без следа.
— К чему такая спешка? Мог бы идти не торопясь.
Янь Чжу с улыбкой ответил:
— Раз матушка зовёт, как я смею медлить?
Лунцю Лин рассмеялась, однако тут же нахмурилась и с укором произнесла:
— Защитный артефакт, который я недавно велела передать тебе… Ты так легко отдал его этому человеку?
Хоть вещица и не принадлежала к числу редчайших сокровищ, она обладала ценным свойством: оберегала владельца сама по себе, не требуя подпитки духовной силой.
О ком именно шла речь, оба прекрасно понимали.
Янь Чжу ничуть не смутился:
— Защита у него сносная, но неужели матушка сомневается в моих силах? Мне эта побрякушка без надобности. А у него как раз день рождения пришёлся, вот я и отдал. Или матушка станет бранить меня из-за сущих пустяков? — протянул он капризным тоном, превращаясь из надменного юноши в послушного баловня.
Лунцю Лин не смогла устоять перед его лаской и предпочла закрыть разговор.
Янь Чжу прекрасно видел, насколько несправедливо мать обделяет вниманием Янь Жуюя, отдавая всё тепло остальным детям. Даже его гордости было не по себе от подобной жестокости, оттого он и старался по-своему позаботиться о старшем брате.
В жилах клана Янь текла кровь истинных бессмертных. И пусть Янь Жуюй был их плотью и кровью, человеческий век недолог — минует сотня лет, и от него останется лишь горсть праха.
Вернувшись в свой дворик, Янь Жуюй даже не думал принимать холодность матери близко к сердцу.
Родные всегда держались с ним так, будто между ними пролегла невидимая стена. Стоит ли привязываться к тому, кто обратится в прах уже через сотню лет?
Семья не возлагала на него надежд, и Янь Жуюя вполне устраивала жизнь праздного бездельника.
По этой же причине он не спешил делиться странными снами с отцом: хоть они и звались семьёй, этот бессмертный старейшина казался ему совершенно чужим человеком.
Лучше полагаться лишь на себя.
Подбодрив себя этой мыслью, Янь Жуюй тщательно подготовился к новому погружению в сон.
Помимо браслета Янь Чжу, он прихватил артефакты старших брата и сестры, а также ворох разной полезной мелочи, найденной в сундуках.
Этой ночью он намеревался проникнуть внутрь усыпальницы.
Любой благоразумный человек понял бы, что лезть на рожон глупо. Однако время поджимало: нечисть в кошмаре двигалась уже быстрее обычных смертных, а прочность защитного браслета не была бесконечной. Ещё пара клыкастых пастей — и нефрит разлетится на куски.
Лучше рискнуть сейчас.
Наступила ночь. Янь Жуюй вновь петлял между развалинами, уходя от погони; по его предплечью струилась кровь.
Неупокоенные и впрямь становились сильнее.
Юношу охватило отчаяние: он ещё даже не проник внутрь, а уже ранен — верный признак скорого краха!
Добравшись до расселины, он с изумлением обнаружил, что трещина разошлась шире — теперь сквозь неё можно было протиснуться боком. Возникло неприятное чувство, будто проход расширился нарочно, поджидая именно его.
Янь Жуюй нахмурился.
Постояв у тёмного пролома, он отбросил сомнения и шагнул внутрь.
Протискиваясь сквозь камень, юноша не заметил, как капли его крови, сорвавшись с раны, упали на пол и медленно потекли во тьму, устремляясь к самому сердцу гробницы.
А там, посреди стылого безмолвия, покоился гигантский серебристо-белый гроб, источающий леденящий ужас древнего сна.
* * *
Когда Янь Жуюй наконец выкарабкался наружу, вид у него был поистине ужасающий.
С головы до ног залитый кровью, он едва держался на ногах после неведомых мук, а за пазухой его халата что-то тяжело оттопыривалось.
Обессилев, юноша рухнул на колени перед Безымянной стелой, кажущейся на его фоне ещё более величественной и суровой.
Хватая ртом воздух, он силился проморгаться: перед глазами всё ещё плясали багровые пятна и клубился мрак.
Внутри усыпальницы всё оказалось запечатано бесчисленными барьерами — оковы и запреты громоздились слой за слоем, не оставляя прохода.
Гробница изнутри поражала масштабами, которых снаружи нельзя было и представить. Путь вперёд приходилось пробивать вслепую, ощупью, раз за разом натыкаясь на тупики.
Едва не заблудившись окончательно, Янь Жуюй всё же добрался до центральной залы, где высился гигантский гроб, намертво спеленатый сотнями алых цепей.
Словами трудно передать охватившее его потрясение.
Гроб был столь огромен, что заслонял собой всё пространство. Багровые звенья оплетали серебристо-белую поверхность, образуя несокрушимую печать.
Но поразило юношу не только это. В воздухе над саркофагом парили сотни массивных бронзовых статуй. Разглядеть их во тьме было трудно, но снизу от каждого изваяния тянулись чёрные цепи толщиной в чашу. Одни звенья уходили глубоко в каменный пол, другие терялись под сводами гробницы… При виде этого зрелища у Янь Жуюя перехватило дыхание.
Всё это устройство служило лишь одной цели — удерживать Гигантский серебристо-белый гроб!
Концы всех цепей сходились вокруг саркофага.
Никаких сокровищниц, никаких погребальных приношений — лишь недвусмысленное предостережение: покой того, кто лежит внутри, неприкосновенен.
В то мгновение Янь Жуюй словно лишился собственной воли. Невзирая на смертоносную ауру темницы, он бесшумно, точно дикая кошка, проскользнул мимо парящих бронзовых изваяний и встал перед Гигантским серебристо-белым гробом.
Гигантский гроб нависал над ним, заставляя задирать голову.
Юноша протянул руку и коснулся гладкой поверхности…
Пальцы, измазанные свежей кровью, оставили на камне багровый след.
Холод…
Невыносимая боль…
Янь Жуюй вздрогнул. На этом воспоминания обрывались, а память возвращалась лишь к тому моменту, когда он в панике удирал прочь, прижимая к груди голый человеческий череп!
Очевидно, защитная формация усыпальницы пробудилась.
К тому же… внутри покоились свои неупокоенные твари.
Вскрытие гроба сорвало с них замки.
Как такой слабак, как он, сумел выбраться живым — оставалось загадкой. Каким-то непостижимым образом в самый критический миг удача неизменно вставала на его сторону, позволяя на карачках выкарабкаться из гибельной ловушки.
Янь Жуюй тряхнул головой, отгоняя леденящие воспоминания.
Сжимая в руках череп, он дрожал, привалившись спиной к стеле; плечи, шея и ноги горели от боли.
К счастью, твари из усыпальницы не могли выйти наружу.
Юноша замер. Чудовища бродят по Братской могиле, чудовища заперты внутри кургана. Первые не смеют подойти к стеле, вторые не могут покинуть склеп. Быть может, причина одна и та же?.. Он невольно скосил глаза на вздымающийся ввысь камень.
— Ты первый, кто посмел не обращать на меня внимания до сих пор.
Услышав леденящий, зловещий шепот прямо над ухом, Янь Жуюй оцепенел и медленно опустил взгляд.
Кажется, он совершенно забыл про «сокровище» в своих руках… Ха-ха, оказывается, в этом мире мёртвые головы умеют разговаривать… Нет, это бред, спасите, с каких пор черепа вообще говорят?!
Костяная челюсть оскалилась белыми зубами:
— Как… твоё имя?
* * *
Девяносто восьмой год эпохи Тяньлэ
Гунсунь Чэнь резко поднялся на ноги, спугнув стаю белых журавлей.
Под их белоснежными перьями змеились потоки густой, тёмной крови, напоминающие извивающихся гадов.
Его спутник, Сюнь Шанпин, с недоумением обернулся к нему.
В бездонных, полных тьмы глазах Гунсунь Чэня промелькнула тень смятения. На его обычно бесстрастном, холодном лице блестели мелкие капли пота. Он хранил молчание, но выглядел так, словно только что вырвался из затянувшегося кошмара.
Высокий, широкоплечий, он неподвижно восседал на духовном звере с абсолютным спокойствием, и ничто в его облике не выдавало свирепости, с которой он ещё вчера истребил триста тысяч демонов-зверей.
Он был подобен парящим вокруг белоснежным журавлям, под чистыми крыльями которых скрывалось лишь кровавое месиво.
Сюнь Шанпин негромко спросил:
— Что-то случилось?
— Ничего, — холодно отозвался Гунсунь Чэнь.
Подогнув колено, он равнодушно посмотрел вниз, мимо крыльев своего верхового зверя — туда, где до самого горизонта бушевало алое море демонов-зверей.
Всего лишь сон, не заслуживающий даже единого слова.