Цепь оказалась совсем короткой.
Гунсунь Чэнь мог встать с постели, пройти мимо стола со стульями, стоявшими посередине комнаты, но до двери дотянуться не мог.
Столь короткая цепь страшно злила Янь Жуюя. Первые дни тот только и делал, что бормотал под нос проклятия, хотя в последние пару дней поутих.
Гунсунь Чэнь полагал: этот маленький глупец наверняка решил, будто его пленитель — местная иллюзия, созданная фантомным образом Янь Жуюя.
И впрямь, разве мог Гунсунь Чэнь не догадаться, что находится в иллюзорном мире? Едва увидав Янь Жуюя, он сразу понял: перед ним настоящая юношеская душа, а не подделка с повадками пленительного искусителя.
Вчерашняя иллюзия отличалась от сегодняшней, но обе были хороши.
Сжав в кулаке холодные звенья цепи, Гунсунь Чэнь медленно улыбнулся.
Алый свет, заливавший небосвод, был прекрасен, но то, что происходило сейчас, радовало его куда больше.
Янь Жуюй вернулся с павшим духом. Примостившись сбоку, он молча кормил Босса, сам не притронувшись к еде ни на губу. Убрав поднос, он пододвинул табурет и уселся рядом — составлять Гунсунь Чэню компанию за чтением.
Юноша, похоже, искренне верил, что с местным Гунсунь Чэнем что-то не так, а потому опасался подходить слишком близко. Впрочем, и в самом начале Гунсунь Чэнь — прямо как в описании оригинального романа — не отличался мягкостью и сговорчивостью.
Янь Жуюй пробегал глазами строчки и недоумевал: эта книга действительно стояла в его прежнем кабинете? Почему же он не способен разобрать в ней ни строчки?
С грехом пополам одолев пару страниц и заметив, что час уже поздний, он обратился к Гунсунь Чэню:
— Брат Семнадцать, я...
Слово «пойду» так и не слетело с его губ.
— Останься, — неторопливо произнес Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй на мгновение решил, будто ослышался. Хлопая ресницами, он переспросил:
— Ты хочешь, чтобы я лег с тобой?
Он подозрительно оглядел кровать за своей спиной, затем перевел взгляд на безучастного Гунсунь Чэня.
Тот кивнул.
Янь Жуюй переводил нерешительный взгляд с двери на ложе и обратно, а потом выдохнул:
— Я принесу еще одно одеяло.
Приготовив постель и подушку, Янь Жуюй осторожно прилег с краю. Собраться с духом и лечь у стены он не решился, да и одежду снимать постеснялся, предпочтя вздремнуть прямо так, на самом краю ложа.
Погружаясь в сон внутри иллюзии, он, казалось, терял связь с Братской могилой и больше не мог видеть Белого босса. Несмотря на смуту в душе, уснул юноша удивительно быстро, едва смежив веки.
В мягком, бледном свете ночника Гунсунь Чэнь молча разглядывал Янь Жуюя: бровки, изящную переносицу, тонкие губы, мерно поднимающуюся грудь...
Бледная рука протянулась поверх одеяла, коснулась сначала плеча, а затем сместилась на теплую грудную клетку, замерев прямо напротив сердца.
Тук... тук... тук...
Именно так пахнет настоящая, трепещущая жизнь.
Проснувшись утром, Янь Жуюй почувствовал странную саднящую сушь на губах. Намыливая лицо и разглядывая свое отражение в водном зеркале, он все пытался понять: неужто ночью его укусил какой-то наглый комар? С чего бы губам так припухнуть?
Когда А-Пин принесла завтрак, она окинула его изумленным взглядом и хитровато улыбнулась:
— Молодой господин, неужели у вас прошлым вечером...
Девушка лукаво подмигнула ему.
Лишь спустя пару мгновений Янь Жуюй понял намек и, не зная, смеяться ему или плакать, укоризненно произнес:
— Я здесь живу совсем один, откуда бы взяться эдаким непотребствам? Перестань выдумывать!
А-Пин со смешком ответила:
— Да просто у молодого господина нынче вид такой свежий: щеки пылают персиковым цветом, а губы алые — грех не подумать лишнего!
Она прислуживала ему долгие годы, отлично знала его мягкий нрав и потому говорила без лишнего стеснения.
Янь Жуюй хотел было возразить, но слова служанки попали в самое уязвимое место. Он молча отошел обратно к водному зеркалу и долго вглядывался в свое отражение. Наконец, вздохнув, принял твердое решение: если сегодня его вновь попросят остаться, он устроит себе постель на полу!
Накормив Босса, Янь Жуюй решил пройтись по округе. Если это место — лишь иллюзия, из нее обязана быть лазейка. Снять цепи с Босса — задача первостепенная, но и про глаз формации забывать не стоило.
Окликнув А-Пин, он вышел с ней за ворота и поинтересовался на ходу:
— А-Пин, где ты обычно выполняешь свои поручения?
Разумеется, юноша прекрасно помнил, где прислуживает девушка. Разговор он затеял лишь для того, чтобы лучше разузнать устройство этого иллюзорного мира.
Однако А-Пин ничего не ответила.
Янь Жуюй нахмурился, оглянулся — и обомлел: лицо служанки застыло безжизненной маской. Она шагала вперед с пустой одеревянелой походкой, устремив в никуда погасший взгляд. От прежней живой и смышленой девушки не осталось и следа.
Янь Жуюй замер. Он провожал взглядом отрешенно бредущую А-Пин, пока та окончательно не растворилась вдали.
"Выходит, она лишь марионетка, оживающая в строго определенное время и в нужном месте?"
Но остановился Янь Жуюй не только поэтому.
Он больше не видел дороги.
Покинув пределы двора, он сперва различал тропинку, но чем дальше шагал, тем гуще становилась окружившая его белесая пелена. Словно сам мир сомкнулся вокруг него, не желая выпускать. Было похоже, что во всем этом иллюзорном мире со всей тщательностью проработали лишь маленький дворик, а остальные места бросили как попало, залив слепящей белизною.
Раз так... неужели разгадка формации действительно скрывается внутри дома?
Янь Жуюй вздохнул и повернул назад — поход провалился в самом начале, придется возвращаться и думать дальше.
Однако на обратном пути он приметил у обочины... задыхающегося кита.
"Откуда, к чертям, здесь взяться киту?!"
К тому же уменьшенному во сто крат — крошечная тушка еле трепетала на его ладони... Это ведь действительно кит, так?
Проклиная про себя всю абсурдность происходящего, Янь Жуюй бережно донес кроху до двора и опустил в чашу с кувшинками. Дождавшись, пока китенок придет в себя и проворно заплещется в воде, он вернулся в дом.
За прошедшие дни он перерыл весь двор вверх дном. Ключа так и не нашел, зато обследовал буквально каждый угол. Все постройки точь-в-точь повторяли родные пенаты в Небесной секте Мухуа, за единственным исключением — откуда-то взялась тайная комната, которой в реальности отродясь не бывало. А кроме А-Пин, приносившей еду, ему не встретилось ни единой живой души.
Впрочем, А-Пин исправно исполняла любые его просьбы — доставала ночные жемчужины и прочие мелочи. А теперь вот добавился этот странный китенок...
Маленький цветочный дух и крошка-сирен попали в иллюзию вместе с ним, но оба беспросветно дрыхли и никакой пользы пока не приносили.
Словом, во всем этом иллюзорном мире оставалось лишь одно неисследованное место...
Кровать.
Та самая ложа, с которой Гунсунь Чэнь почти не поднимался.
Янь Жуюй нахмурился, поразмыслил секунду и снова шагнул в потайную комнату.
Гунсунь Чэнь сидел вполуоборот, изучая принесенную им книгу; казалось, неволя ничуть его не тяготила. Этот отстраненный, ледяной вид то и дело наводил Янь Жуюя на мысль о том самом, классическом Боссе из оригинального романа.
Такой образ, конечно, обладал своим шармом, но юноша чувствовал укол грусти. Пройдя столь долгий путь плечом к плечу, разве мог он не ценить прожитые вместе дни?
Жаль только, что сам Босс, похоже, обо всем забыл.
Шорох шагов отвлек Гунсунь Чэня. Он перевел на юношу равнодушный взгляд.
— Брат Семнадцать, я только что выходил наружу, — осторожно начал Янь Жуюй, тщательно подбирая слова, дабы не вызвать гнева Босса. — Эта иллюзия совсем крошечная, она охватывает лишь наш двор. Я проверил все места, но ничего подозрительного не обнаружил. Единственное, что осталось — эта кровать. Позволишь мне осмотреть ее?
Гунсунь Чэнь ненадолго задумался, а затем молча поднялся.
Янь Жуюй просиял, сбросил туфли и забрался на ложе. Он принялся простукивать каждую дощечку: изголовье, каркас, даже перевернул и ощупал всю постель, дюйм за дюймом проверяя, не зашито ли внутрь что-то твердое.
Тщательный обыск продолжался целых полчаса, но оказался совершенно бесплодным.
Подавленный, юноша уложил одеяла обратно и пробормотал под нос:
— Как такое может быть? Ни единой зацепки...
Неужели из этой иллюзии вовсе нет выхода?
Гунсунь Чэнь прикрыл глаза. И впрямь — разве бывают неразрешимые иллюзии?
Если только с самого начала в ней находится не один разумный, сохраняющий сознание.
Когда Янь Жуюй направился к выходу, Гунсунь Чэнь ровно произнес:
— И сегодня ночью ты останешься со мной.
Спина Янь Жуюя ощутимо одеревенела.
— Хорошо...
Но не успел он сделать и шага, как сзади донесся глухой голос:
— И никаких постелей на полу.
Пути к отступлению были отрезаны, и юноша смущенно удалился.
Прошел день, другой, третий...
Янь Жуюй чувствовал себя словно во сне. Он проснулся, уткнувшись носом в грудь Гунсунь Чэня: крепкие, горячие объятия надежно укрывали его от царившей снаружи стужи.
Немыслимо, но внутри иллюзии пролетело уже три месяца, и наступила суровая зима. Янь Жуюй плохо переносил холод, а Чёрный босс, хоть и повелевал стихией льда, отдавал эдаким жаром, что вылезать из-под его бока совсем не хотелось.
Янь Жуюй сладко нежился в этом тепле, пока не пришла пора подниматься. Сладко потянувшись и зевая, он кое-как выкарабкался из постели.
И на мгновение его обдало тревожной мыслью.
Он проводил в потайной комнате все больше времени. Он почти не отходил от Гунсунь Чэня.
"Жуюй, темно..."
"Жуюй, посиди со мной."
"Жуюй, я скучал."
"Тебя слишком долго не было..."
Эти короткие, тихие фразы вместе с обжигающим телом крепко сплетали вокруг Янь Жуюя невидимую сеть, вырваться из которой казалось невозможным.
Но снаружи свирепел мороз, его одолевала дремота, и, лениво разглядывая сияние ночной жемчужины, юноша подавил смутное опасение.
Погода стояла лютая, снег валил не переставая несколько дней подряд. Янь Жуюй принялся лепить во дворе крошечных снеговиков и приносить их в комнату — ведь Чёрный босс не мог покинуть затвор, и юноша всеми силами пытался показать ему красу внешнего мира.
Три снеговика красовались на столе.
Однако наутро снеговик, изображавший Белого босса, растаял без следа. Янь Жуюй огорченно вздохнул.
Отправившись за едой, он вдруг заметил: несмотря на снегопад, китенок в садовой чаше чувствовал себя превосходно.
Янь Жуюй с досадой щелкнул себя по лбу: как он мог напрочь забыть про питомца? К тому же — на дворе трещат морозы, а вода в емкости даже корочкой льда не покрылась!
Сгорая от любопытства, юноша присел на корточки у края чаши.
Почувствовав взгляд, малютка медленно всплыл на поверхность, внезапно пустил струйку воды прямо юноше в лицо и неожиданно человеческим голосом произнес:
— Нынче в третью треть часа Крысы приходи сюда.
Янь Жуюй обомлел.
"Нынче у нас и киты заговорили?!"
Но, уронив эту фразу, кроха тут же потерял к нему всякий интерес. Янь Жуюй посмотрел на беспечно резвящееся создание и почему-то не стал рассказывать об этом Гунсунь Чэню.
Он вернулся в дом, и день прошел как обычно.
Однако вечером, укладываясь спать, юноша вопреки привычке сам прижался к Гунсунь Чэню, юркнув в его объятия.
Гунсунь Чэнь обнял его и мягко спросил:
— Жуюй, что с тобой?
Он снова учился разговаривать.
Янь Жуюй опустил ресницы. Казалось бы, этому следовало радоваться? Так отчего же на душе стояла недобрая тяжесть?
— Знобит, — прошептал Янь Жуюй.
Гунсунь Чэнь перевернулся, накрыв его своим телом:
— Я согрею тебя.
Он накрыл его губы поцелуем, их пальцы сплелись, и одного лишь этого обжигающего прикосновения хватило, чтобы Янь Жуюю стало тепло до слез.
Третья треть часа Крысы.
Янь Жуюй бесшумно открыл глаза.
Он так и не смог уснуть.
Дождаться, пока Гунсунь Чэнь погрузится в сон, всегда было задачей не из легких — он спал чутко, да и вообще редкий час смыкал очи. Бывало, стоит Янь Жуюю хоть чуточку шевельнуться, как он тут же натыкался на пристальный взгляд Босса, словно тот и вовсе не ведал отдыха.
Впрочем, изредка он все же засыпал.
Гунсунь Чэнь обожал, когда Янь Жуюй сам обнимал его, целовал или шептал ласковые слова. В такие минуты Чёрный босс терял бдительность, размягчался от нежности и после ласк погружался в короткую дремоту.
Янь Жуюю было жаль лишенного сна Босса, и, переступив через стыд, он пробовал эту уловку пару раз — сработало безупречно.
Боссу такие проявления чувств пришлись по душе.
Вот только липкое смущение не отпускало юношу, отчего он крайне редко проявлял инициативу.
Возможно, где-то в глубине души он подсознательно ощущал подвох? Особенно смущало это неистребимое чувство неловкости. И пусть Гунсунь Чэнь раз за разом уверял его, будто все это естественное дело, обычное и привычное для них двоих...
Каждая такая попытка лишь сносила выдержку Гунсунь Чэня, и Янь Жуюй всякий раз поднимался с ложа, сплошь покрытый багровыми засосами. Хорошо хоть до самого крайнего дела не дошло — юноша махнул рукой и убедил себя, что это просто сон. В конце концов, они ведь находятся в иллюзии, верно?
Странно...
Янь Жуюй замер. С каких пор он вообще перестал вспоминать о том, что это лишь иллюзорный мир?
Случайно задев пальцами холодную цепь, он отдернул руку, словно обжегшись.
Время истекало. Юноша тенью выскользнул за дверь.
Снаружи продолжал срываться снег. Зазябшие пальцы Янь Жуюй прятал в глубоких рукавах. Пушистый сугроб тихо хрустел под ногами. Юноша ни разу не выходил во двор глубокой ночью и лишь теперь взглянул на небосвод...
В вышине горели две кроваво-красные луны.
Завороженный этим зрелищем, Янь Жуюй долго не мог оторвать глаз от алых дисков, прежде чем подойти к чаше.
— Ты опоздал, — пробурчал китенок.
— Облик у тебя... несколько необычный, — заметил Янь Жуюй.
— А каким ты меня видишь? — откликнулось создание.
— Китом.
— Что еще за диковинная тварь?
Слушая эти реплики, Янь Жуюй вскинул бровь:
— То есть ты принимаешь тот облик, который рисует мое воображение?
— Разумеется, — подтвердил китенок. — Кому-то я казался жутким монстром, кому-то — неведомым чудищем. Но ты — первый, кто посадил меня в чашу с водой.
Янь Жуюй смущенно потер кончик носа:
— Ну, вообще-то киты живут в воде... Ладно, зачем ты меня звал?
— Меня удивляет, что ты вообще пришел, — произнес кроха.
— И что же тут удивительного?
— Обычно те, кто увяз в иллюзии по уши, при малейшем отклонении от привычного порядка бегут делиться сомнением с ближним. Особенно — с самым дорогим человеком. А ты промолчал. Промолчал, потому что... сам чуешь подвох.
Пальцы Янь Жуюя добела сжали каменный край чаши, ногти впились в шершавую поверхность.
— Он попал в ловушку... — прошептал юноша. Голос его звучал глухо, будто обращенный в пустоту.
— А кто из вас в ловушке? — огорошил его вопросом китенок. — Подумай хорошенько, Янь Жуюй: кто на самом деле пленник?
Лицо юноши исказила мучительная борьба:
— Брат Семнадцать пленен... Нет! Неправда, он не в плену... Это... это я...
Голос его оборвался.
— Он пленил меня.
Цепь связывала Гунсунь Чэня. Лишь на первый взгляд.
На самом деле эта цепь приковала Янь Жуюя.
Железные звенья непрестанно внушали ему одну-единственную мысль: Гунсунь Чэнь нуждается в нем, Гунсунь Чэнь не выживет в одиночку, если он уйдет — Гунсунь Чэнь погибнет... Вся эта беспомощность, ласковый шепот, жадные объятия и манящее тепло, спасавшее от холода — всё это, всё без остатка, было наточенными оковами.
Янь Жуюй судорожно схватился за шею, сухими пальцами сдирая кожу.
На чью шею на самом деле накинута эта тяжелая цепь — на Гунсунь Чэня... или на него самого?
* * *
Раздались два отчетливых металлических звука. Янь Жуюй замер, не смея оглянуться.
— Жуюй... — тихо позвал голос за его спиной.
Вцепившись в край чаши, Янь Жуюй гипнотизировал взглядом круги на воде:
— Брат Семнадцать, ты ведь все это время не спал?
Вопрос таил двойной смысл: спрашивал ли он о нынешней ночи или о том, что тот с самого начала не поддался дурману иллюзии?
— Жуюй, подойди, — произнес Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй зажмурился:
— Брат Семнадцать... Я не понимаю. Зачем?
— Что я сделал не так? — едва слышно прошептал он. — Зачем ты пошел на это? К чему так унижать самого себя...
— Это не унижение, — мягко ответил Гунсунь Чэнь. Неторопливые шаги приближались, отдаваясь тяжелыми ударами в самом сердце юноши. — Кажется, будто цепь держит меня, но ведь она удерживает тебя подле меня, не так ли?
Голос раздался у самого уха.
Знакомые объятия сомкнулись вокруг него, но теперь от них веяло ужасом.
— Жуюй, ты ведь так боишься холода? Зачем ты вышел в ночную стужу? Пойдем в дом, хорошо?
В этом голосе звучала запредельная нежность, но Янь Жуюй рванулся в сторону, пытаясь вырваться из захвата:
— Брат Семнадцать, это неправильно!
Голос Гунсунь Чэня мгновенно остыл, хотя в нем пробилась безумная, жутковатая ласка:
— Почему неправильно? Жуюй, ты позволяешь ему прикасаться к тебе, но запрещаешь мне быть столь же близким? Жуюй, это нечестно. Он жаждет завладеть тобой единолично, но и я хочу поглотить тебя без остатка... Я ведь сдерживался... сдерживался изо всех сил!
Страшная сила стиснула юношу, готовая размозжить его кости.
От боли у Янь Жуюя перехватило дыхание, в глазах закипели слезы. Он клял свое хрупкое тело и страстно хотел лягнуть обидчика:
— Я злюсь, потому что ты лгал мне! Разве ты не видел, как я переживал за тебя?! Брат Семнадцать, если возникли трудности, почему не сказать прямо? Зачем обманывать?!
Он ведь искренне верил, что с Гунсунь Чэнем случилась беда!
Гунсунь Чэнь сжал пальцами его подбородок, заставляя повернуть голову, и нежно коснулся губ поцелуем.
— Сказать прямо? Но Жуюй... что именно я должен был сказать?
— Признаться, что каждую секунду сгораю от нестерпимой похоти? Сказать, что мечтаю содрать с тебя кожу, переломать кости и навсегда растворить тебя в себе? Или что я теряю рассудок, когда этот безумец красуется с тобой на моих глазах?!
Он говорил все быстрее, кадык судорожно ходил ходуном, а дыхание обжигало:
—... И это лишь малая толика! Ты правда хочешь слушать дальше?
Его безумие, жестокость, порочность и ядовитая злоба!
Янь Жуюй содрогнулся, словно от ожога. Перед ним стоял вовсе не тот сдержанный, хладнокровный и молчаливый Чёрный босс, к которому он привык.
Воздух вокруг напитался душной, всесокрушающей жаждой крови и разврата. Налитое силой тело рвалось терзать и крушить. А существо, лежащее в его руках, было слишком хрупким — настолько нежным, что едва ли вынесло бы бурю этих чувств; даже тихий шепот любви мог испугать его и заставить сбежать.
Такую хрупкость следовало беречь и лелеять.
Вот только на другом конце тропы притаился другой лютый зверь — столь же могущественный. И он не ограничивался ролью наблюдателя: он жаждал урвать, отнять, вырвать с мясом, раздирая эту хрупкую нежность на части.
Получить лишь половину было мало.
Оба они сгорали от одинаковой жажды единоличного владения.
Уступчивость, нерешительность, робость Янь Жуюя — всё это было у него как на ладони.
Но этого мало. Катастрофически мало!
Под гладкой личиной спокойствия бушевало пламя.
Меридианы трескались от запредельного исступления, но ледяная духовная энергия вновь исцеляла их — и так по кругу. Лишь острая боль позволяла ему сохранять капли рассудка.
В конце концов, Янь Жуюй верил ему.
Жуюй всегда безоглядно верил в него.
В глазах юноши молодой Гунсунь Чэнь оставался безупречным: могучим, уверенным, невозмутимым, лишенным изъянов. Пусть его чувства казались скупыми, он обладал чуткостью и тихим великодушием, укрывавшим Янь Жуюя от всех невзгод.
И Гунсунь Чэнь с радостью играл эту роль. Ему это было под силу.
Но ненасытная жажда клокотала в нем, подталкивая, рыча!
Как он мог смириться?
Пусть чувства Жуюя не были чистой страстью, он превыше всего ставил именно Гунсунь Чэня.
Но ведь Гунсунь Чэней — двое!
Разве разорванная пополам добыча насытит ненасытного зверя? Это не утоляло голод, а лишь умножало злобу и свирепость.
День-другой еще можно было терпеть. На третий и четвертый терзания перерастали в искушение. Проходили недели, тянулись месяцы, ненасытное вожделение превращалось в безумие, и когда колебания душевного равновесия стали мешать культивации, он понял: пусть внутренний демон сгинул, Янь Жуюй остался его вечным, неизлечимым пунктиком.
Янь Жуюй постоянно задавался вопросом: за что его так ценят?
Но ведь и Гунсунь Чэнь хотел спросить: а за что ценят его?
— Когда ты понял? — тихо спросил он.
Жуюй вовсе не так глуп.
Можно сказать, что их затянуло в ту гигантскую иллюзию, но с тем же успехом Гунсунь Чэнь сам заманил и пленил его в этом пространстве.
Янь Жуюй натыкался здесь на слепые стены, тщетно пытаясь отыскать ключ.
В те дни Гунсунь Чэнь видел его метания. Но в какой момент Жуюй перестал рваться на волю?
С каких пор он начал во всем потакать его воле, повиноваться безропотно и кротко? Принимать даже самые смущающие просьбы... Разве юноше присуща подобная слепая покорность?
И в глухие ночные часы, едва затихали шаги тайком ускользающего Янь Жуюя, Гунсунь Чэнь провожал холодным взглядом извивающуюся на постели цепь.
Короткую, ледяную цепь.
С каких пор Жуюй перестал дотрагиваться до нее?
С той самой секунды, когда осознал: истинный узник здесь — он сам.
Янь Жуюй крепко сжал губы и ничего не ответил.
Гунсунь Чэнь подхватил его на руки, вышел на галерею и устремил взор к кровавым лунам.
Сказать, что они красивы, было нельзя, но и дурными их назвать не поворачивался язык. Две алые чаши висели в небесах плечом к плечу. Цвет казался непривычным, но по сути это была всё та же ночная спутница, распавшаяся надвое.
— Забавно... Когда одного мало, мир сотворяет двоих, стравливая их на потеху. Будь всё это притчей, тот, кто движет фигуры, явно не знает меры.
Эти слова попали в самую точку, заставив Янь Жуюя дрогнуть:
— Брат Семнадцать, уходим со мной.
Гунсунь Чэнь горько улыбнулся:
— Куда уходить, Жуюй? Ты ведь и сам знаешь: эту загадку не разгадать.
Янь Жуюй смахнул выступившие слезы. Взор затуманился, и этот порыв слабости вызвал у него досаду на самого себя — экая плаксивость, совершенно не к месту!
— Раз есть проблема, найдется и решение! Если терпение ведет в тупик, не сдерживайся!
Он с силой уперся руками в грудь Гунсунь Чэня, выпрямился и прямо заглянул ему в глаза:
— Пусть твои мысли полны скверны или безумия, ведь мы люди, и это естественное дело! Зачем давить это в себе? Да, есть черта, которую нельзя переступать, но если сил терпеть не останется — скажи мне! Неужели ты думаешь, что я отвернусь от тебя?
Янь Жуюй приподнялся на цыпочки и крепко обнял Гунсунь Чэня за шею:
— Разве мы с тобой впервые видимся?! Если тебе тяжело — говори!
Он злился, но на сей раз — на собственную слепоту. Он ведь видел, как тяжело Боссу, но не подумал, что даже самый крепкий хребет может треснуть, а плотина выдержки — рухнуть. Он гневался на свою нерешительность и неспособность ответить на чужие надежды.
Эта злость придавала ему сил, и он сжимал объятия всё яростнее.
Гунсунь Чэнь от такого натиска едва мог дышать. Он хотел было сказать слово, но лишь сдавленно усмехнулся:
— И чего расплакался?
Слезы Янь Жуюя заскакали по щекам, однако он с упрямством выпалил:
— Кто плачет? Никто не плачет! Это снежинки упали в глаза и растаяли от жара!
Гунсунь Чэнь не знал, плакать ему или смеяться. Застывшая было рука медленно опустилась на спину юноши, и он прижал его к себе с десятикратной силой:
— А если распутать этот узел все равно не выйдет?
Янь Жуюй шмыгнул носом:
— Выход есть всегда. А если и нет... может, стоит уничтожить причину у самого истока?
Разговор зашел слишком далеко, и юноша прекрасно понял, где кроется корень зла.
Чёрный босс разительно отличался от Белого. Белый был прямолинейным безумцем: брал то, что желал, совершенно не считаясь с чужой волей.
Чёрный же действовал иначе. Он оберегал Янь Жуюя, словно хрупкий цветок. Чем свирепее становились его темные желания, тем глубже он загонял их внутрь, пока те не затаились на самом дне, не выплескиваясь наружу — отчего страдала даже его духовная культивация.
Когда Янь Жуюй впервые заподозрил неладное?
В тот самый миг, когда Гунсунь Чэнь впервые попросил его остаться.
На долю секунды, но юноша уловил за ровными словами бешеный шторм вожделения. Не понимая, что происходит с Боссом, он решил подстроиться — и терпел, пока сам едва не погрузился в морок этой иллюзии.
— Уничтожить источник?.. — переспросил Гунсунь Чэнь.
Ему показалось, будто в словах юноши мелькнуло нечто странное, но Янь Жуюй уже увлек его обратно в дом, сердито бурча:
— Покуда все не выложишь начистоту, никто спать не ляжет!
Он сжимал руку Чёрного босса так крепко, словно боялся, что тот сбежит.
Но разве Гунсунь Чэнь стал бы бежать?
Он ликовал — жутковатым, искаженным, понятным лишь ему ликованием.
Под сенью двух багровых лун Янь Жуюй присел на крыльцо. Гунсунь Чэнь обнял его со спины и тихо, неторопливо заговорил. От иных слов сжималось сердце, от иных пробирал ужас, а от некоторых веяло могильным холодом — но Янь Жуюй молча слушал. Иногда он в сердцах хлопал Гунсунь Чэня по плечу, иногда со смехом прерывал его, а порой затихал, отворачиваясь.
Но слушать не прекращал.
Вплоть до самого рассвета.
Янь Жуюй вглядывался в светлеющий небосвод, пытаясь угадать, где же вспыхнет первое солнце.
Спокойный голос Чёрного босса раздался над ухом:
— Через четверть часа мы покинем это место.
Так и есть — глазом и опорой иллюзии являлся сам Гунсунь Чэнь. Пожелай он оставить все как есть, и они не выбрались бы отсюда никогда.
— А когда выберемся... нас не накроет сменяющимися временами года за одну секунду? — спросил Янь Жуюй.
— Нет, — улыбнулся Гунсунь Чэнь. — Это лишь морок. Минувшие дни здесь не имели плоти.
Янь Жуюй обернулся и поймал его ладонь:
— Но память настоящая. И сказанные мной слова — тоже.
— Жуюй, ты должен понимать: пусть нынче все обошлось, что будет в следующий раз? Я снова могу потерять контроль, — холодный голос Гунсунь Чэня пронизывала суровая честность. Он прекрасно знал изъяны собственной природы.
На сей раз обошлось бескровной ловушкой, но в следующий раз все может окончиться катастрофой.
Янь Жуюй усмехнулся:
— Ну и пусть. Главное — если в будущем у тебя вновь возникнут подобные мысли, сразу говори мне! Смогу исполнить — сделаем. Не смогу — поищем иной путь. Только не держи всё в себе, молю!
Гунсунь Чэнь сдавленно хмыкнул:
— Ты ведь знаешь, чего я жажду пуще всего.
— Пощади, с меня хватит мыслей об убийстве Белого босса... Да он размажет меня с первого же удара! — поспешно открестился Янь Жуюй.
Гунсунь Чэнь хоть и не вполне разобрал слово «размажет», но смысл уловил. Он качнул головой:
— Мечта добрая, да время еще не пришло.
Он наклонился, властно прильнув к губам юноши и увлекая его в жаркий, глубокий поцелуй.
Вот о чем он грезил.
* * *
Чэнь Юаньшэн, нахмурив бровь, явился к Янь Жуюю и застал того пунцовым до кончиков ушей, сидящим на корточках под деревом.
Покинув Бессмертный город, их отряды раскинули единый лагерь посреди бесплодной пустоши.
— Чего ты там высматриваешь? Неужто заветный клад нашел? — на миг отвлекся от кручины Чэнь Юаньшэн.
— Кабы тут лежал клад, достался бы он мне? — буркнул Янь Жуюй.
Он потер полыхающие щеки и поднялся:
— Ты по какому делу? Из-за ночного морока? Можешь не спрашивать — всех накрыло.
Чэнь Юаньшэн помрачнел. Он надеялся, что слабые духом поддались мороку лишь из-за недостатка культивации, но раз уж сам Гунсунь Чэнь увяз в нем, стало быть, бегство из Бессмертного города проблему не решит.
— Они решили возвращаться, — добавил Янь Жуюй.
Чэнь Юаньшэн насупился:
— Но разве Гунсунь Чэнь не говорил, что через полмесяца город рухнет? Если мы вернемся и попадем в беду...
— Коли бегство не спасает, остается принять бой, — возразил Янь Жуюй. — Какая польза сидеть и ждать моря у погоды? Подумай сам: мы привязаны к этому гигантскому мороку. Если город рухнет ночью, от него не скрыться хоть на край света!
Чэнь Юаньшэн понимал это не хуже него, но на его плечах лежала ответственность за собратьев по секте. Груз оказался слишком тяжелым.
Янь Жуюй сочувствовал его тревоге. В обычных обстоятельствах при беде есть старшие, готовые принять удар, но в этом походе от Терема Сюаньмин, не считая одного дядюшки-наставника, старшим числился сам Чэнь Юаньшэн. Случись катастрофа — его раздавит первым.
Янь Жуюй передал ему соображения Гунсунь Чэня.
Очнувшись, Гунсунь Чэнь обронил лишь два слова: «Демонические культиваторы».
Если Чэнь Юаньшэн не ошибался, демонопоклонники до сих пор укрывались в городе. И именно в их происках кроется вся загадка.
Чэнь Юаньшэн молча выслушал юношу и ушел.
* * *
События, пережитые в мире иллюзий, не изгладились из памяти. И пусть загадка китенка оставалась неразгаданной, воспоминания о пережитом жгли душу. Теперь, стоит Янь Жуюю бросить взгляд на Гунсунь Чэня, как щеки его тут же заливал пунцовый румянец — нежный, но невероятно привлекательный.
Впрочем, этот случай вновь заставил его насторожиться.
Ему давно было известно, как сильно Чёрный босс страдает от пороков собственной техники, но на все расспросы тот лишь ласково улыбался и уверял, что все в порядке. Заверения оказались ложью! Доведенная до предела выдержка рано или поздно взорвется — таков незыблемый закон.
Слова, слетающие с уст, разнились с тайными помыслами на три тысячи ли.
Маленький сирен дулся, огорченный тем, что упустил столько интересного. Упершись кулачками в щеки, Лань сердито пищал:
— Ну почему я вечно дрыхну?!
Янь Жуюй принялся утешать его:
— Так это же к лучшему! Или тебе охота бороться с чудовищами?
Малютка промямлил с обидой:
— Я вообще-то постарше Жуюя буду! Если Жуюй может сражаться с монстрами, то и я смогу!
Янь Жуюй с улыбкой погладил его по крошечной щечке. Они уже держали путь обратно, но Чёрного босса вызвал на разговор старейшина Чансунь, и юноша летел на журавле в одиночестве.
Крошка-сирен вдруг тихо произнес:
— Жуюй, дольше тянуть нельзя.
Эта странная фраза заставила Янь Жуюя замереть. Он умолк, а затем тихо спросил:
— Лань, что ты узрел?
Лань сам казался сбитым с толку. Помахивая хвостом, он перекатывался в перьях исполинского журавля, ничуть не боясь свалиться с поднебесной вышины. Упершись подбородком в ручонки, он огорченно вздохнул:
— Не знаю... Лань глупый, ничего не разобрать. Но будет битва. Очень, очень страшная ссора!
Янь Жуюй опечалился, пробормотав под нос:
— Кабы все было так просто... Этот выбор без выбора сводит с ума. Мог бы я решиться — разве довел бы дело до такого?
И тут юношу внезапно осенило: он ведь больше не испытывает прежней неприязни к мужеложству!
Янь Жуюй застыл:
"Неужто я и впрямь скрутился в бараний рог?!"
Маленький сирен наклонил головку, собираясь что-то добавить, как вдруг над ними раздался леденящий, ядовитый голос:
— Янь Жуюй, произносить подобное в моем присутствии... ты вздумал испытать мое терпение?
Юноша вздрогнул от неожиданности. В мире иллюзий он так долго не встречал Белого босса, что по привычке решил, будто рядом только Лань. Иначе язык никогда бы не повернулся сболтнуть лишнее!
— Э-э... Брат Ляньжун, как тебе спалось прошлым вечером? — промямлил Янь Жуюй.
— Замечательно. Просто невероятно! — зловеще отозвался Белый босс. Его полупрозрачный силуэт возник прямо на голове журавля. — Похоже, тебя это весьма занимает?
Улыбка Белого босса таила такую жуть, что у Янь Жуюя мороз пробежал по коже — казалось, сама смерть занесла над ним косу.
В следующее мгновение воздух рассек ослепительный ледяной клинок. Белый босс легко уклонился от смертоносной морозной стали и вскинул голову, глядя на зависшего в вышине Гунсунь Чэня в черных одеждах.
Чёрный босс ровно выплюнул одно-единственное слово:
— Пшёл!
Простой выкрик, но в нем дышала бешеная, свирепая злоба, не сдерживаемая более никакими узами.
Белый босс изогнул бровь с глумливым интересом, хотя в его голосе прозвучала запредельная, жуткая угроза:
— О-о? Неужто ты возомнил, что тебе всё позволено?
Янь Жуюй переводил испуганный взгляд с одного на другого, покрываясь холодным потом... Стоило Чёрному боссу перестать сдерживаться, как он превратился в ходячий пороховой погреб!
Драка на высоте в несколько тысяч ли не сулила ничего хорошего — его бедная шкура была под угрозой!