Янь Жуюй проспал беспробудно десять дней. Очнувшись, он уставился в незнакомый полог над головой, пытаясь собраться с мыслями. Когда воспоминания о пьяных откровениях хлынули в память, ему захотелось немедленно упасть в обморок и проспать ещё недельки две.
Настойка «Забвение Десяти Дней» оказалась дивно хороша, да вот язык за зубами после неё не удержишь. Прострадав и осознав свою ошибку, Янь Жуюй пришёл к выстраданному выводу: пить он, конечно, не бросит. Но отныне — ни капли при Гунсунь Чэне! А не то под хмельком ещё брякнет какую-нибудь несусветную чушь.
Окончив самобичевание, он принялся разглядывать комнату. Обстановка отличалась строгой изысканной простотой: никакого лишнего убранства. Посмотрев вниз, Янь Жуюй заметил, что укрыт иссиня-чёрным покрывалом, и лишь подушка под головой выделялась глубокой лазурью.
Это странное сочетание цветов мгновенно напомнило ему описание из новеллы. Комната Гунсунь Чэня? Значит, они уже прибыли в клан Гунсунь?
Янь Жуюй резко поднялся. На нём было простое белое исподнее; озадаченно взъерошив волосы, он вознамерился достать что-нибудь из пространственного хранилища. Однако, спустив ноги с кровати, он тут же заметил на стойке неподалёку одеяние — настолько броское, что пройти мимо оного было немыслимо.
Взглянув на роскошное убранство, шитое золотом, он на мгновение лишился дара речи. Даже в родном клане Янь ему не приходилось носить столь пышных одежд. Сдержанный стиль Восточного континента Юй разительно отличался от пышности Северного континента Сюань. Примерив наряд на глаз, юноша убедился, что тот сшит точно по его мере. Что ж, сомневаться не приходилось: это приготовили специально для него.
Не торопясь натянув на себя сложный наряд, он помучился с нефритом на поясе. Опустив взгляд на алое, точно пламя, ханьфу, Янь Жуюй почувствовал некое неловкое смущение — прежде ему не доводилось облачаться в столь броские цвета.
Раздался вежливый двойной стук, и створка двери распахнулась. На пороге стоял Гунсунь Чэнь.
Вернувшись в родное гнездо, тот сменил облачение: его одеяние хоть и оставалось глубокого чёрного цвета, обрело подчеркнуто изысканный, почти вызывающий шик. Смущение Янь Жуюя мгновенно улетучилось, уступив место мягкой улыбке.
— У вас в роду так принято? — огладив широкие рукава, он погладил пальцами искусно вышитый узор.
— Клан Гунсунь чтит чёрный и алый, ценит красоту и питает слабость к пышным нарядам, — равнодушно отозвался Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй удивлённо приподнял бровь: подобной детали в романе точно не упоминалось. В его глазах мелькнули лукавые искры. Разве это не прямым текстом говорит о том, что весь клан Гунсунь — заядлые ценители внешности?
— Проветришься? — безучастно спросил Гунсунь Чэнь.
Его голос звучал отстранённо и сухо, без единой тёплой ноты, но Янь Жуюй лишь живо закивал. Подойдя к двери, он с лёгкой непринуждённостью потянул мужчину за рукав. На его лице играла такая искренняя радость, что никакой морозный покров собеседника не мог её погасить.
Ступив на дорожку, Янь Жуюй не удержался от вопроса:
— Неужели настал решающий миг?
— Прорыв близок. Духовную ауру больше не сдержать, — ответил Гунсунь Чэнь.
Мощь, которую прежде он с лёгкостью контролировал, теперь непрерывно возрастала, и утаить её не было никакой возможности. Они шли бок о бок — лишь для того, чтобы засидевшийся после долгого сна Янь Жуюй размял кости. Однако эта незамысловатая прогулка повергла в оцепенение всех встречных.
Гунсунь Ли замер с разинутым ртом и на автомате ткнул рукоятью плети в бок стоящего рядом кузена:
— Слышь, с нас вчерашнее иллюзорное заклятие не сняли, или у меня просто в глазах рябит?
Лицо кузена перекосилось еще сильнее.
— Похоже, яд до конца не вывели... — угрюмо пробормотал тот.
Ну не могло же им обоим примерещиться, будто кто-то так непринуждённо и тепло шагает рядом с Гунсунь Чэнем?!
Постояв немного в столбняке, Гунсунь Ли свернул девятизвенную плеть и поспешил вслед за прогуливающейся парой.
— Нет, не верю, надо проверить!
Его сородич, не имевший с Гунсунь Чэнем столь близких отношений, догонять их не стал. Постояв на месте, он, точно призрачная тень, поплёлся в аптекарский терем — нацедить ещё целебного снадобья и исцелить свои бедные глаза.
Знать Северного континента Сюань отличалась от кланов и орденов Восточного Юй. Бессмертные здесь не отгораживались от смертных, а жили бок о бок с ними в грандиозных городах. Среди простолюдинов ходили легенды о заклинателях, а некоторые заклинатели даже проповедовали Путь Благовоний и Молитв, вбирая силу из людского почитания. Клан Гунсунь пустил глубокие корни в бессмертном городе Шиань, распустив множество ветвей по всему краю.
— На Восточном континенте следы бессмертных редки, потому там властвует императорский престол. На Северном же кланы не скрывают своего присутствия, отчего венценосцы чтут заклинателей, и ни один владыка не дерзнёт назвать себя единовластным хозяином земли.
Янь Жуюй с увлечением слушал пояснения Гунсунь Чэня, пока боковым зрением не заметил приближающегося сзади человека.
— Босс?
— Гунсунь Ли, — невозмутимо произнёс тот, то ли представляя гостя, то ли окликая подошедшего.
Янь Жуюй понимающе кивнул: это имя отпечаталось у него в памяти. В оригинальном романе Гунсунь Ли принял на себя сокрушительный удар меча, защищая Гунсунь Чэня во время прохождения через бедствие. Правда, персонаж тот был эпизодическим и в дальнейшем на страницах не появлялся, так что если бы не подвиг ради дорогого главному герою человека, Янь Жуюй едва ли запомнил бы его имя. Раз уж перед ним стоял редкий добряк, искренне преданный Боссу, юноша открыто улыбнулся:
— Здравствуй. Моё имя — Янь Жуюй.
Приветствие прозвучало со всем нетрадиционным простецким дружелюбием, но когда Гунсунь Ли встретился взглядом с этим улыбающимся юношей, сердце его невольно споткнулось. В груди словно затрепетала пойманная птица, норовя вырваться наружу. Почуяв неладное, Гунсунь Ли бросил быстрый взгляд на заледеневшее лицо Гунсунь Чэня — и трепет мгновенно угас, обратившись в прах.
Гунсунь Ли облегчённо вздохнул. Каким бы ослепительным ни был этот молодой господин, посягать на чужое добро он не собирался.
— Жуюй... Дивное имя, точно драгоценный нефрит. Ты друг Семнадцатого брата?
Янь Жуюй удивлённо моргнул, и улыбка на его губах стала ещё ярче:
— «Семнадцатый брат» — это порядок Гунсунь Чэня в роду?
— Старшинский счет в главной ветви, — пояснил Гунсунь Ли. — Я чуток постарше, иду восьмым.
Узнав эти любопытные подробности, Янь Жуюй лукаво взглянул на Гунсунь Чэня:
— Тогда мне, пожалуй, тоже стоит звать тебя братом Семнадцать. Так точно не запутаемся.
Он лишь пошутил, но Гунсунь Чэнь неожиданно качнул головой:
— Зови.
Янь Жуюй слегка растерялся, щеки его залил лёгкий румянец:
— Тогда... я и впрямь буду так звать?
Гунсунь Чэнь опустил на него невозмутимый взор, но в глубине бездонных чёрных глаз замерло молчаливое ожидание. Обычное обращение из-за взаимной чуткости неожиданно обрело едва уловимый двусмысленный подтекст. На мгновение заколебавшись, Янь Жуюй решился: в конце концов, сам завел разговор, к чему теперь смущаться?
— Брат Семнадцать, — произнёс он с полупоклончиком, и в его раскосых, миндалевидных глазах блеснул озорной огонёк. — Впредь прошу опекать меня.
Стоявший напротив Гунсунь Ли потирал глаза: неужто показалось? Ему мгновениями чудилось, будто во взгляде Гунсунь Чэня мелькнула мрачная, ревнивая ярость. Столь дикая страсть была совершенно не в его духе, особенно теперь, на пороге прорыва! Морозный панцирь обычно наглухо скрывал любые чувства — оттого-то сейчас мало кто дерзал приближаться к нему, боясь застыть на месте. Хотя, справедливости ради, и прежде смельчаков находилось немного.
Во время поклона крошечный цветочный дух, сладко спавший на плече Янь Жуюя, не удержался и соскользнул вниз. Вскрикнув от неожиданности, юноша бережно подставил ладони и подхватил питомца. На его тонком лице выразилась ласковая усмешка.
— У тебя ведь есть крылышки, как ты умудрился свалиться? — подразнил он малыша, слегка коснувшись пальцем его крохотной щёчки.
Цветочный дух доверчиво притёрся к пальцу, трепеща полупрозрачными блестящими крылышками.
Из-за этой мелкой оплошности Янь Жуюй упустил выражение лица Гунсунь Чэня в момент, когда произнес новое имя. А когда поднял взгляд, тот уже ровным тоном переспросил:
— Так мы идём прогуляться?
Янь Жуюй уже собирался согласиться, но внезапно вспомнил об одной важной детали:
— А когда состоится Великое собрание по случаю твоей небесной кары?
— Через пять дней, — ответил Гунсунь Чэнь.
"Пять дней?!" — Янь Жуюй обомлел. Какого черта, почему время так рвануло вперед?!
Бережно сжав в ладони цветочного духа, Янь Жуюй нахмурился. Бросив короткий взгляд на Гунсунь Ли, он сдержал готовые сорваться с языка слова и твёрдо произнёс:
— Возвращайся.
Голос звучал сурово, будто он уличил Гунсунь Чэня в побеге вопреки запрету врачей. Но когда их взгляды встретились, Янь Жуюй сбавил тон и тихо добавил:
— Брат Семнадцать, тебе пора вернуться к медитации.
Гунсунь Чэнь протянул руку, мимолетно коснулся мочки его уха и тихо сказал:
— Если что понадобится — ищи Гунсунь Ли. Он знает, где находится Сюнь Шанпин.
В то же мгновение его силуэт истаял в воздухе, словно морская пена.
—... Я-то думал, с чего бы ему бросать затворничество, а это лишь бесплотный фантом, — пробормотал Гунсунь Ли.
Он посмотрел на Янь Жуюя. Судя по всему, именно этого юношу Гунсунь Чэнь принес на руках в бессознательном состоянии. И сегодня тот сотворил фантом только для того, чтобы встретить очнувшегося друга.
Янь Жуюй тяжело вздохнул и недовольно пробормотал:
— Великое собрание через пять дней... Это же с минуты на минуту!
Три месяца спокойной подготовки в миг сжались до пяти суток. Время превратилось в чистейшее золото — да за такие сроки хоть духовными камнями плати, лишь бы выиграть пару лишних дней!
— Изначально планировали собрать гостей через три месяца, — подхватил Гунсунь Ли, — но едва старейшины увидели Семнадцатого брата, сразу поняли: промедление смерти подобно.
Силы Гунсунь Чэня хлестали через край, готовые снести любую преграду, и сдерживать их искусственно было невозможно. Во избежание худа старейшины постановили проводить обряд немедленно. Прибудут ли приглашенные гости вовремя — дело их собственное, потеряют от опоздания лишь они сами. Наблюдая за преодолением небесного бедствия, младшие заклинатели могли почерпнуть неоценимые озарения; для иных даровитых адептов это и вовсе облегчало их собственный будущий прорыв. Подобные торжества от века считались благодеянием для всего заклинательского мира — на Северном континенте взаимовыручка давно стала священным обычаем.
Янь Жуюй нахмурился. Гунсунь Чэнь — кем бы он ни выступал, Чёрным или Белым боссом, — никогда не отличался легкомыслием. И хотя сегодняшний поступок согревал сердце проявленной заботой, он же сеял тревогу. Неужели в тот день, прорываясь сквозь грани миров обратно в реальность, он получил тяжелые раны? Или причина в ином? Если он ранен, то безопасен ли прорыв сквозь небесное испытание?
— Скажи... ощутил ли ты ауру брата... Семнадцать? — произнося непривычное обращение, Янь Жуюй все же запнулся. К счастью, самого Гунсунь Чэня поблизости не было, и можно было потренироваться без лишней неловкости.
Решив, что юноша тревожится из-за созданного фантома, Гунсунь Ли успокаивающе махнул рукой:
— Не беспокойся. Собрание назначено через пять дней, но Семнадцатый брат уже уединился на Пике Перехода Через Бедствие. Эти пять дней необходимы старейшинам, чтобы точно рассчитать час удара молний. Под защитой старейшин клана ему ничто не угрожает.
Подобное событие мало походило на пышный пир: зрителям лишь дозволялось издали созерцать знамения небес и смотреть, как заклинатель укрощает небесный гнев.
Янь Жуюй немного перевёл дух: если сородичи утверждают, что всё под контролем, значит, так оно и есть. Но раз уж прорыв назначен на днях, пора готовиться к главному испытанию — появлению Гунсунь Ху. Этот поворотный момент сюжетной кульминации запечатлелся в его памяти во всех подробностях.
«Когда Гунсунь Чэнь находился на грани прорыва, с небес явился незнакомец. Держа в руках меч, он обрушил на заклинателя клинок, разящий вместе с небесной молнией. Заподозрив неладное, Гунсунь Ли метнул девятизвенную плеть, приняв этот сокрушительный удар на себя.
Двое старейшин клана Гунсунь взмыли в воздух, на ходу сплетая печати, чтобы пленить дерзкого захватчика, но тот лишь изрёк громовым, непреклонным голосом:
— Гунсунь Чэнь, в твоих жилах течёт Небесное Проклятие, и род твой не должен иметь продолжения! Сегодня я оборву твою жизнь, исполняя веление высшего порядка!
"Небесное Проклятие" на Северном континенте означало лишь одно: скверну, рожденную от греха кровосмешения.
Эти слова повергли присутствующих в глубочайшее оцепенение.
Гунсунь Чэнь, восседавший на вершине пика, даже не разлепил век, лишь пальцы его едва заметно дрогнули.
Старейшины обменялись растерянными взглядами, и седобородый старец слева гневно выкрикнул:
— Дерзкий безумец! Ты посмел сорвать Великое собрание клана Гунсунь и думаешь оправдаться клеветой?!
Незваный гость горько рассмеялся:
— Третий старейшина, неужто вы не узнаёте меня?
Он взмахнул рукой, срезав лезвием густую бороду и обнажив бледное лицо.
— Моё имя — Гунсунь Ху.
Третий старейшина остолбенел, вглядываясь в знакомые и одновременно чужие черты. В его памяти всплыли давно похороненные воспоминания. Насупившись, он пробормотал:
— Пусть даже ты Гунсунь Ху, а Семнадцатый — твоя плоть и кровь, но...
На губах Гунсунь Ху оскалилась зловещая усмешка:
— Потому что он — ребёнок Минъюэ. Мой и Минъюэ дитя!»
Спустя два десятка лет страшная тайна, сведшая Гунсунь Минъюэ с ума, вырвалась наружу перед лицом всего мира.
* * *
Бессмертный город Шиань
У городских ворот бессмертного города Шиань бурлил нескончаемый поток прибывающих заклинателей. Охрану несли адепты клана Гунсунь, пристально следившие за порядком: везде, за исключением владений главной ветви, полёты над городом строго воспрещались.
В толпу въезжающих затерялся немытый, заросший щетиной мечник. Задев плечом стражника Гунсунь, он широким шагом ступил на городскую улицу — с единственным клинком за спиной, растворяясь среди пестрого люда.