Сирен растерянно проводил взглядом уходящую фигуру Гунсунь Чэня.
Демонический зверь грёз, всё ещё сжимавший его в пасти, казался озадачен ещё сильнее. Хотя они и не рассчитывали по-настоящему удержать этого страшного человека, короткий разговор посеял в их душах ещё большее смятение.
— Тебе не кажется... — начал было зверь, но замялся, словно не решаясь высказать мысль вслух. Подобная робость совершенно ему не соответствовала.
Лань недовольно качнул головой:
— А ты не мог бы сначала опустить меня на землю? Обязательно вести беседу, держа меня на весу?
Ему решительно не нравилось его нынешнее положение.
Зверь грёз небрежно кивнул. Он с ностальгией вспомнил прежнего наивного малыша: этот, хоть и повзрослел, набрался ума и разучился говорить чушь, утратил прежнее очарование.
Лань тем временем пробормотал:
— Всё совсем иначе. Разве ты не заметил, что перед нами был только один человек?
Зверь повел бровью:
— Что ты имеешь в виду?
— А то и имею, — ответил Лань. — Неужели ты не почувствовал, насколько кошмарна аура Гунсунь Чэня?
— Разве он не казался жутковатым с самого начала? — хмыкнул зверь. Хотя, по правде говоря, на первых порах больше всего он опасался Янь Жуюя. Сущность того давила на него даже сильнее, чем само Первородное древнее древо.
И пусть Янь Жуюй никогда не проявлял жестокости — напротив, оставался неизменно кротким, — для звера грёз, рождённого от Священного Древа, этот первозданный гнёт никуда не исчезал. Впрочем, прожив бок о бок с Янь Жуюем долгие дни, зверь прекрасно изучил его характер. И что бы ни случилось, как бы ни рушился мир... зверь грёз не смог бы обвинить в этом Янь Жуюя.
Даже если бы ради спасения пришлось пожертвовать бесчисленными жизнями, даже если бы сама Вселенная обратилась в прах, Янь Жуюй оставался бы последним, на ком лежит вина. Он мог бы вообще не вмешиваться, позволив всему сгореть дотла. Но он поступил иначе.
И если бы не этот выбор, никакого нового начала просто не существовало бы.
Лань поджал губы:
— Я не могу его прозреть.
Он говорил о Гунсунь Чэне. Впрочем, сущность Янь Жуюя тоже оставалась для него непостижимой.
Янь Жуюй никогда не связывал ни себя, ни других. Он мог бы легко стереть следы пророчеств, но не стал этого делать. Сделал ли он это намеренно или просто пустил всё на самотёк? Прежний Янь Жуюй, чистый как белый лист, мог поступить так по незнанию. Но тот, кто прошёл через пламя человеческих чувств и в какой-то мере стал Божеством благовоний и молитв... Ему, скорее всего, было попросту лень.
Но во всём клане сирен один лишь Лань способен был это понять. Гу Юнь в своё время отправил его к Янь Жуюю вовсе не ради защиты: Лань обладал самым могущественным даром в их роде, отчего и период его перерождения затянулся на долгие годы.
— Я просто не ожидал, что они... — шепнул Лань.
Слились воедино? Или один уничтожил другого?
Лань не мог подобрать слов. Ибо в его глазах — что Чёрный Гунсунь Чэнь, что Белый — с самого начала были единой душой. И коль скоро их сущности слились в общий порыв, нельзя было назвать их двумя разными людьми.
Зверь грёз хмуро произнёс:
— Нет, что-то здесь не так.
Он чутко вспомнил свою недавнюю реакцию. Если Гунсунь Чэнь действительно остался всего один... Лицо зверя исказилось от странной догадки.
Чью же ауру он ощущал только что?
В его восприятии это совершенно точно было то самое, знакомое двойное присутствие!
Впрочем, зверь не стал ломать голову. Он и так приложил огромные усилия, чтобы вовремя доставить Ланя сюда. А что из этого правда, а что иллюзия — пусть разбираются сами. По крайней мере, Лань передал всё, что хотел.
* * *
Янь Жуюй пребывал в некоторой растерянности — если это чувство вообще можно было так назвать.
Он осторожно сжался, втягивая все хищно растопыренные лианы и отростки, старательно следя за тем, чтобы не задеть Гунсунь Чэня. Хотя многие из этих побегов отчаянно рвались наружу, наперекор его воле пытаясь дотянуться до мужчины.
Янь Жуюй сердито воззрился на своенравные ветви.
Что за нелепость? Неужели нельзя проявить хоть немного сдержанности?
Такая радость со стороны собственных побегов выдавала его с потрохами — точно так же, как собачий хвост выдаёт пса перед любимым хозяином. Несколько ветвей полностью вышли из-под контроля, и самая резвая из них уже прошмыгнула к Гунсунь Чэню, ласково обвив край его одежд.
Янь Жуюй едва не задохнулся от досады.
Прежде чем он успел решить, что лучше — уничтожить себя или сжечь эти непослушные отростки, Гунсунь Чэнь неторопливо проговорил:
— Похоже, твои помыслы заметно расходятся с действиями.
Янь Жуюй мысленно вздохнул: «Неглупый мог бы просто сказать "неубедительно отнекиваешься"...»
Он предпочёл промолчать, пока гибкие лианы продолжали извиваться и трепетать.
В следующее мгновение Гунсунь Чэнь шагнул вперёд, оказавшись перед самым ликом исполинского Первородного древнего древа.
Янь Жуюй от неожиданности качнулся назад. Спрятанные побеги в панике выпростались вперёд, намереваясь преградить путь, но, едва не коснувшись мужчины, Янь Жуюй вспомнил, как эти ветви жадно вытягивают духовные корни. Он мгновенно втянул их обратно, плотно обмотав вокруг ствола, словно тугой кокон.
Эта суматошная суета не укрылась от внимания Гунсунь Чэня.
Мужчина с явным интересом наблюдал за метаниями побегов, а затем негромко, с бархатистой растяжкой произнёс:
— Янь Жуюй?
Янь Жуюй почувствовал странный укол неловкости. Ответить? Вроде не к месту. Промолчать? Ещё хуже. Пока он полностью не растворился в священном древе, в нём жило лишь смутное желание не подпускать Гунсунь Чэня близко. Когда тот находился в процессе слияния... Стоп. Слияния?!
Янь Жуюй замер. Любые порывы отступить или воспротивиться испарились, сменившись застывшим пристальным вниманием.
Гунсунь Чэнь уловил этот взгляд.
— Почувствовал?
Едва Янь Жуюй ослабил контроль, один из самых шустрых побегов тут же обвил руку мужчины и плавно поднялся выше, ласкаясь к его щеке. Янь Жуюй обомлел. Его нынешнее состояние трудно было описать: больно не было, но и радости это не приносило. Лишь странная, глубокая растерянность.
— Вы... вы оба всё ещё здесь? — тихим эхом отозвался он.
Коли дерево берётся говорить, это, пожалуй, самое невероятное зрелище на свете. Тем более сейчас, когда мир рушится и угасает. Лишь над этой таинственной, скрытой от посторонних глаз акваторией возвышалась исполинская крона, уходящая корнями глубоко в тёмные воды.
Янь Жуюй знал это место. Здесь смыкались границы Обители Вхождения в Грёзы и Безымянной земли.
Древняя, сокровенная сила защищала этот уголок — лучшее убежище, какое только можно помыслить. Ничьи взоры не могли проникнуть сюда. Ещё при уходе они не стали разрушать защитные барьеры, ведь эти аномальные зоны с самого начала были неразрывно связаны с сущностью Янь Жуюя. Всё началось с Великой Пустоты, с её изначального сна — и лишь потом закружились бесконечные перерождения, явился путь бессмертия и расцвёл этот дивный, многоликий мир.
Гунсунь Чэнь положил ладонь на шершавую кору и небрежно спросил:
— И какому из нас Жуюй рад больше?
От этого обращения...
«Ту-тук».
Янь Жуюй мысленно прижал руку к груди.
«Ту-тук».
У него ведь больше нет сердца!
«Ту-тук».
Всё это лишь наваждение!
«Ту-тук, ту-тук, ту-тук...»
Чувства трепетали внутри, словно пойманная птица. Янь Жуюй не мог ни проигнорировать, ни подавить эту волну ликования — куда более чистую и острую, чем все те тысячи чужих эмоций, в которых он тонул прежде.
—... Но я, кажется, уже не смогу вернуть прежний облик, — наконец выдавил он.
Решив раствориться в Древнем Древе, решив нанести ответный удар вместо того, чтобы пассивно ждать конца, он прекрасно понимал последствия. В прошлый раз ему удалось вырваться лишь потому, что вся его сила ушла на движение Исторической реки. Теперь же, чтобы воссоздать рушащийся мир, потребуется отдать слишком многое. Возможно, его сознание угаснет навсегда.
«Какой же ты глупенький», — мысленно хмыкнул Гунсунь Чэнь.
Оба они — и Чёрный, и Белый — сочли бы подобные порывы наивными, но каждый из них неизменно преклонялся перед одним и тем же человеком, пылал к нему теми же чувствами. И это было неизбежно.
Песнь льда и пламени вспыхнула над Безымянной акваторией. Студёные и обжигающие потоки устремились вверх по древнему исполинскому стволу, точно зная, где именно скрыта суть Янь Жуюя. На невероятной высоте, под самой кроной, застилающей небо, бушующие стихии замкнулись.
«Ту-тук».
«Ту-тук».
«Ту-тук».
На этот раз Янь Жуюй услышал всё отчётливо.
В один такт бились два сердца. Его — и Гунсунь Чэня.
— Твоё сердце хранить мне, — тихо усмехнулся Гунсунь Чэнь. — Так с чего ты взял, что я упущу тебя?
Вспыхнул слепящий сполох алого и белого. Небывалая, сокрушительная сила — союз лютой стужи и всеиспепеляющего пламени — хлынула в толщу древесного ствола.
Янь Жуюй замер.
Эта сила, не ощущавшаяся так долго, была до боли знакома.
Гунсунь Чэнь действительно вернул своё могущество.
Но каков безумец! Кому вообще придёт в голову атаковать Священное Древо?!
В душе Янь Жуюя смешались беспомощная досада и глубокое теплительное тепло.
«Ну что ж... — подумал он. — В этом ведь и заключается весь он».
Пройдя столько испытаний, отвергнув манящий зов Тьмы и Бога из Занебесья, не желая уступать даже в миг пробуждения Первородного Зародыша... разборчивый и своенравный, он полюбить мог лишь одного-единственного человека.
И этот человек стоял прямо перед ним.
Коли он решился рискнуть единожды — отчего бы не рискнуть снова?
Янь Жуюй закрыл глаза.
Ослепительный факел божественного света вспыхнул на самых кончиках кроны, и в то же мгновение объятый гибелью мир застыл.
Далеко на Северном континенте Сюань Гу Юнь, взиравший в небеса, внезапно увидел явственный образ.
Раскалывавшаяся земля замерла. Бушующие волны повернули вспять. Угасающая жизнь вновь затеплилась в увядающих травах, багровый саван небес рассеялся, а чуждые, древние взоры созвездий отступили прочь. Гибельный поток времени повернул назад, собирая воедино разорванные нити бытия.
Треснувший мир исцелялся. Время залечивало свои раны. И Гу Юнь прекрасно знал, откуда исходит эта спасительная сила.
В его лазурных глазах светилась тихая радость. Перед ним предстала последняя картина:
На бесшумно покоящейся глади океана поднялся густой лес из молодых, сочно-зелёных деревьев. Они сплошным ковром покрывали воду, словно найдя здесь свой вечный дом.
Из изумрудных дебрей шагнул Янь Жуюй. На нём было ярко-алое одеяние, а на изящном, ослепительно красивом лице застыла счастливая улыбка. Босые белые стопы касались воды, пуская по глади лёгкую зыбь.
Взор его был устремлён лишь на одного человека.
Янь Жуюй бросился к Гунсунь Чэню — так, словно летел навстречу всей своей жизни, — и с разбегу упал в его объятия, до крови впившись зубами в мужское плечо.
Твердили о честности, а в самый решающий миг всё равно провели друг друга вокруг пальца! Янь Жуюй без зазрения совести свалил всю вину на Гунсунь Чэня, будто сам не поступил точно так же.
— Подобная страсть мне по душе, — тихо проговорил Гунсунь Чэнь.
Янь Жуюй укусил его со всей силы и, ощутив во рту солоноватый вкус крови, жадно впился в его губы:
— Ты это заслужил!
Гунсунь Чэнь крепче прижал его к себе, отвечая на поцелуй с сокрушительной нежностью. Кровь и влага мешались на губах, оставляя лёгкую горчинку, но всё это было наполнено неоспоримой реальностью.
Да. Это действительно заслуженная награда.
«Теперь ты от меня никуда не сбежишь», — мысленно произнёс Гунсунь Чэнь.
На его спине, прямо поверх кожи, медленно проступали контуры древнего знака, напоминавшего иероглиф «虚» — Великая Пустота. А за спинами сплетённых в объятиях любовников бесчисленные зелёные кроны радостно шелестели листвой, расправляясь под лучами новорождённого солнца.
Багровое марево окончательно рассеялось. Солнце поднялось высоко в зенит, озаряя обновлённый, возвращённый к жизни мир.
Всё начиналось заново.