Атмосфера Луаньцзангана — Братской могилы — дышала могильным холодом. Янь Жуюй на мгновение опешил, не зная, как ответить Белому боссу. Называть и его «братом Семнадцать»? Нет, абсолютно исключено.
Во-первых, путаница выйдет несусветная — пойми потом, к кому обращаешься. Во-вторых, Белый босс едва ли потерпит один и тот же титул на двоих со своей альтернативной ипостасью. А уж если представить выражение лица Чёрного босса, узнай он об этом... Жуюй почувствовал, как по спине пробежал мороз: дело дрянь!
— Молчишь? Стало быть, согласен? — глухо проронил Белый босс.
Воздух вокруг сделался до костей леденящим. Янь Жуюй еще плотнее закутался в одеяло, сжавшись в комок. Накрыться с головой сегодня явно было правильным решением — иначе этот мрак выморозил бы из него остатки жизни.
— Белый босс, вы уже завершили медитацию? — выложил он свой главный козырь, спешно переводя тему. — А то в последних снах от вас и следа не было.
В голосе собеседника проскользнул тихий, ядовитый смешок:
— Тот паршивец выбрал идеальный момент — ударил ровно тогда, когда мне пришлось уйти в затвор и укрощать силу. Кабы не аура, прорвавшаяся во время его Перехода Через Бедствие...
Фраза повисла в воздухе, но скрытая в ней угроза читалась без труда.
Янь Жуюй мысленно прикусил язык. Прекрасно, сам же угодил в вырытую яму!
Попытка увести разговор в сторону провалилась с треском. Выговорившись, Белый босс вновь переключил внимание на свою жертву:
— Так что там с обращением? Ты так и не ответил. Или вознамерился заступиться за него?
Голос звучал легко, почти игриво — куда непринужденнее, чем у Чёрного босса. Вот только чем слаще эта мягкость, тем сильнее Янь Жуюй дрожал под своим одеялом.
— А вы и не говорили, что вы семнадцатый по счету в семье, — буркнул Жуюй, решив, что лучшая защита — это нападение. — Да и мне самому не по себе каждый раз звать вас Белым боссом.
Будь Белый босс здесь во плоти, от щек парня давно бы ничего не осталось.
— А если я молчу, тебе и в голову не приходит спросить? — процедил тот сквозь зубы.
То ли привычный мрак Братской могилы так подействовал, то ли Жуюй просто успел отвыкнуть от чужого нрава, но страх слегка притупился, и в нем проснулось прежнее упрямство.
— Вы же злой, — проворчал он чуть слышно. — Чуть что не так скажешь — сразу за щеки щиплете. Откуда у меня смелость взялась бы?
Его вечно тискали за губы, словно птенца, — отвратительное зрелище.
— И тем не менее сейчас у тебя смелости хоть отбавляй, — зловеще протянул Белый босс.
— Так вы же сейчас ничего, кроме голоса, сюда пропустить не можете... — промямлил Жуюй.
Соображал он быстро: из этой короткой перепалки сразу стало ясно, что прорваться сквозь грань миров во плоти Белый босс пока не способен.
Искушать судьбу дальше не хотелось, поэтому он поспешно вбросил новый вопрос:
— Несколько дней назад... Чёрный босс проходил Переход Через Бедствие и столкнулся с невероятно странным Небесным Проклятием. Вы знаете, в чем там дело?
Как-никак, этот вопрос затрагивал их обоих, так что совсем проигнорировать его Белый босс не мог.
— О-о? — Игривый наигрыш в голосе сменился тихим смешком, который мгновенно перерос в раскатистый, искренний хохот, исполненный злорадного торжества. — Неужто мой подарок пришелся ему не по вкусу?
Янь Жуюй застыл, ошарашенно глядя в темноту.
Если он все правильно понял... к этой небесной вакханалии приложил руку сам Белый босс? И с какой целью — помочь или окончательно вгнать двойника в гроб?
Поразмыслив пару мгновений, Жуюй склонился к наихудшему варианту.
Он и прежде знал, что эти двое ладят как кошка с собакой, но не предполагал, что дело дойдет до откровенного смертоубийства. Чёрный босс наверняка обо всем догадывался, однако вчера, когда Жуюй пришел в себя, не обмолвился ни словом.
Не хотел бередить ему душу... или воспринимал подобные козни как нечто естественное? Ведь сам он поступил бы с Белым боссом ровно так же.
— Я знал, что вы недолюбливаете друг друга, — удрученно выдохнул Янь Жуюй, и голос его прозвучал совсем тихо и беспомощно. — Но не думал, что между вами кипит такая ненависть. Честное слово, босс, я не понимаю...
— И чего же тут не понимать? — В голосе Гунсунь Чэня, когда смех утих, послышалась ленивая вальяжность. — Кабы в этом мире появился еще один ты... неужто смирился бы?
Жуюй вспомнил свои недавние невзгоды и того холодно-безразличного «себя» из воспоминаний — да, подобное действительно радости не вызвало бы. Но если бы где-то существовал человек, точь-в-точь похожий на него внешностью и характером... разве это не дарило бы странное утешение? Ощущение, что ты не один в этом безумном мире.
Но для Гунсунь Чэня — какому бы из двух воплощений ни принадлежало первенство — сама мысль о существовании двойника была отвратительна. И неважно, что один из них остался в прошлом, а другой пришел из будущего.
— Пожалуй, могу понять, — тихо вздохнул Жуюй. — Но вы ведь живете в разных временных пластах. С чего бы вам сходиться в одной точке и устраивать эту кровавую драму с взаимным уничтожением?
— «Кровавую драму»? — Гунсунь Чэнь смаковал слова. — Так вот как ты это видишь? Не прочь испытать на собственной шкуре, какова она — страсть вперемешку со смертельной враждой?
Его ледяное дыхание едва ощутимо коснулось шеи парня. Лишь крошечный лоскут белоснежной кожи выбился из-под одеяла, но от этого прикосновения Жуюй вздрогнул всем телом и мгновенно спрятал шею обратно, оставив снаружи одну только макушку с испуганными глазами.
— Тогда уж лучше вам вовсе не встречаться, — жалостно выдохнул он. — Глядишь, и беды удастся избежать.
Стоит им пересечься — и начинается резня. Не лучше ли развести их по разным углам? Иначе ему придется на собственных глазах наблюдать, как они пытаются сжить друг друга со света. И за кого из них в таком случае болеть?!
— Исключено.
Слово, сорвавшееся с губ Гунсунь Чэня, звучало как смертный приговор последней надежде. Жуюй замер.
— С того самого дня, как тебе исполнилось пятнадцать, наши судьбы сплелись навечно. Отныне мы едины и в жизни, и в смерти. А упрямство того юнца мне слишком хорошо знакомо: то, что принадлежит ему, он не отдаст ни за что на свете. Разве что через свой труп.
К тому же...
Сквозь туман времени и пространства взгляд Гунсунь Чэня потемнел.
Янь Жуюй был особенным.
Само его появление подле Гунсунь Чэня из настоящего было плодом искреннего, горячего желания самого Жуюя. И этой слепой привязанности оказалось достаточно, чтобы воплотить в реальность то, чему воплощаться не следовало.
Жуюй боялся Гунсунь Чэня точно так же, как боялся его весь остальной мир. И все же шел вперед с каким-то отчаянным мужеством, будто бы опасность сгинуть от чужой руки его вовсе не пугала... Словно он знал о Гунсунь Чэне абсолютно всё.
Ошеломляющая, почти неземная красота; магия, способная помутить разум; сила, поворачивающая вспять реки Исторического Сжатия; беспрекословное подчинение Призрачного леса Крайнего Запада; способность одним словом отвратить Небесную Кару... Каким глупцом нужно быть, чтобы после всего этого считать Янь Жуюя обычным смертным?
Вот только сознавал ли сам паршивец всю подлинную суть происходящего?
Жуюй, понятия не имевший о буре, бушевавшей в чужих мыслях, лишний раз вздохнул:
— Босс, когда вы поглощаете собственную плоть, это ведь отражается и на Чёрном боссе? Иначе откуда бы он узнал о Гунсунь Ху?
Возвращаться к теме взаимного истребления ужасно не хотелось — тошнотворная тема. Не хватало еще играть в выживание, зажатым между двумя безумцами!
— И что с того? — Гунсунь Чэнь ответил тихим, жутковатым смешком. В нем сквозила такая лютая, беспощадная жестокость, что Жуюй снова попытался вжать голову в плечи.
Но с досадой обнаружил, что вжимать уже некуда.
Отчаявшись, он просто растянулся на холодной каменной плите, уставившись в тусклый свод, и пробормотал под нос:
— Я ведь на самом деле столько раз выдавал себя со всеми потрохами... А вы оба делаете вид, будто ничего не замечаете, и даже не думаете спросить.
Все его попытки уберечь Гунсунь Чэня, его неловкие тайны и оговорки... Прочих дураков этим обвести вокруг пальца еще можно было, но только не Гунсунь Чэня.
Ни того, ни другого.
— Выходит, раз ты заговорил об этом так открыто, то решил наконец признаться? — в голосе Белого босса проскользнул живописный интерес.
— Ну уж нет, — тут же дал задний ход Жуюй.
Будь на его месте кто угодно другой — еще куда ни шло. Но выложить правду этому монстру... Открыть ему, что весь его мир — лишь вымысел на бумаге? Каково будет его чудовищному тщеславию сознавать такое? Персонажи, артефакты, судьбы — всё лишь плоские тени на листе, разделенные с реальностью непреодолимой пропастью пространственных измерений.
Гунсунь Чэнь ни за что не смирился бы с ролью марионетки.
— Сменим тему, — поспешно перебил он сам себя. — Босс, когда вы сможете явиться во плоти? И главное... когда прорветесь, нельзя ли обойтись без поножовщины с Чёрным боссом? Вы же воплощения прошлого и будущего! Убьете его — перечеркнете собственное прошлое. И что тогда? Не гибель ли?
— Неужели тот паршивец не обмолвился, что я уже отсек свое прошлое? — небрежно обронил Гунсунь Чэнь.
Жуюй честно кивнул:
— Говорил. Вот только я не верю.
Гунсунь Чэнь промолчал.
От этой внезапной тишины у Жуюя вновь екнуло сердце: казалось, невидимые пальцы вот-вот опять вцепятся ему в щеки.
— Ну ведь действительно неувязица получается! — затараторил он, торопясь разрядить обстановку. — Прошлое и будущее человека нанизаны на одну нить. Разве может будущее выжить, если уничтожить его исток? Бред же!
— Для обычных смертных — разумеется, бред, — снизошел до ответа Белый босс.
Бросив эту загадочную фразу, он умолк и больше не отозвался, сколько бы Жуюй его ни допытывался. И лишь на рассвете, когда сознание уже висело на грани между сном и явью, прямо над ухом прозвучал ледяной, отравленный ядом шепот:
— И не смей больше звать его братом Семнадцать.
Жуюй, не успев окончательно проснуться, сонно пробормотал:
— А вас тогда... как звать?
—... Зови меня Ляньжун, — после паузы отчеканил Гунсунь Чэнь.
* * *
От этих слов Янь Жуюя будто ледяной водой окатило — сон сдуло в мгновение ока.
Он сидел на постели, обняв одеяло, и безумным взглядом смотрел перед собой. Мысли метались, отказываясь складываться в стройную картину. Может, ему всё это попросту привиделось?
Автор новеллы «Ветер вздымает облака», судя по всему, откровенно поленился придумывать вторые имена большинству персонажей, ограничившись обычными именами. Лишь единицы удостоились такой чести — и главный герой, Гунсунь Чэнь, разумеется, был среди них первым.
В этом мире второе имя обладало особым сакральным смыслом. В критический момент оно способно было отвратить беду и вопреки воле Небес переписать судьбу.
Имя «Ляньжун» — «Смиренный Лотос» — Гунсунь Чэню даровал старый монашествующий праведник, обладавший великой духовной силой и милосердием, уже после того, как тот совершил страшный грех — отцеубийство и истребление собственного клана. Старец принес в жертву всю свою культивацию и накопленные за жизнь заслуги, пытаясь наставить безумца на путь истинный. Он совершил немыслимый ритуал, на веки вечные вырезав это имя на Стеле Небесного Дао, после чего принял смерть и ушел в нирвану.
Мало кому удавалось заставить Гунсунь Чэня отступить, но тот монашествующий старец стал одним из редких исключений.
«Лотос порождает сострадание; вмещающий в себя всё — обретает великое благочестие».
В этом имени кроились и оковы, и наставление.
Старец стремился спасти мир, но вместе с тем надеялся спасти и самого Гунсунь Чэня. Не помри старик тогда, главный герой непременно содрал бы с него шкуру живьем, однако впоследствии лишь насмешливо глумился над этой попыткой обуздать его норов.
Но второе имя обретало силу только тогда, когда кто-то дерзал произнести его вслух.
Вот только сыщется ли под небом хоть одна живая душа, у которой хватит дерзости окликнуть его так?
Янь Жуюй крутил эту мысль и так и эдак — и от леденящей догадки его вновь пробрала дрожь.