Попрощавшись с Сюй Дуодуо и его спутниками, в путь отправились лишь трое: Гунсунь Чэнь, Янь Жуюй и Сюнь Шанпин.
Для Янь Жуюя, знавшего сюжет романа от корки до корки за исключением самого финала, «настоящее» было куда привычнее и удобнее «прошлого». Любая нужная информация давалась ему с лёгкостью: пусть детали и подзабылись, стоило лишь ненадолго задуматься, как скрытые в глубинах памяти знания сами всплывали на поверхность, будто он просто приподнимал завесу в собственном подсознании.
Осознав, в какой именно временной точке они оказались, Янь Жуюй подавил странное чувство, вызванное перемещением сквозь годы, и решил пока не проявлять активности — как минимум дождаться Великого торжества, а уже затем строить дальнейшие планы.
Гунсунь Чэнь и Сюнь Шанпин изначально держали путь на Северный континент Сюань. Однако бессмертные звери, способные преодолевать барьеры между континентами, встречались крайне редко и совершали перелёты лишь дважды в месяц. По нелепой случайности они опоздали на вчерашний рейс и теперь были вынуждены дожидаться следующего — целых четырнадцать дней.
Пришлось остановиться в обители для заклинателей.
В день прибытия Гунсунь Чэнь, повинуясь внезапному духовному озарению, спешно ушёл в закрытую медитацию, оставив Янь Жуюя на попечение Сюнь Шанпина.
Сюнь Шанпин недоумённо изогнул бровь:
— Он так над тобой трясётся... С чего вдруг бросил на меня?
Они дружили не первый год, и Сюнь Шанпин отлично знал: под внешним благородством Гунсунь Чэня скрывается далеко не кроткий нрав. Оставить без присмотра человека, к которому он явно был неравнодушен, и уйти в медитацию — на него это походило меньше всего.
Янь Жуюй молча закатал левый рукав, обнажив иссиня-чёрный браслет, обнимавший его предплечье.
Сюнь Шанпин долго вглядывался в этот артефакт, а затем тяжело вздохнул:
— Надо же... Он даже это тебе отдал.
Браслеты, созданные Белым и Чёрным боссами, отличались внешне, но Янь Жуюй чувствовал, что суть их одинакова. Заметив, что Сюнь Шанпин узнал вещь, он поинтересовался её назначением.
— Это секретная техника клана Гунсунь, — пояснил тот. — Не знаю, как именно их создают, но готовый артефакт приобретает уникальную форму в зависимости от своего владельца. Все они — первоклассные защитные сокровища. Вот только члены семьи Гунсунь дарят их исключительно близким или суженым, причём чаще всего именно последним. Так что в их роду это считай что залог любви.
Говоря это, он не спускал с Янь Жуюя пристального, испытывающего взгляда, пытаясь докопаться до истины.
Янь Жуюй отвёл глаза.
«Не смотри на меня так, братишка, твой взгляд слишком уж обжигает».
Сюнь Шанпин обернулся к плотно закрытой двери. Пусть помещение и защищал массивный барьер, сквозь него всё равно просачивались едва уловимые волны духовной энергии. Похоже, вылазка к водопаду Бодхи принесла Гунсунь Чэню немалую пользу — со дня на день его ждал новый прорыв.
Сюнь Шанпин снова перевёл взгляд на юношу. Окончив разговор, тот с аппетитом грыз духовный плод и, беззаботно болтая ногами, выглядывал в окно, наслаждаясь видом. Обитель для заклинателей разительно отличалась от обычных постоялых дворов — возвышенная и умиротворённая. В воздухе двора витал тонкий туман духовной энергии, выдыхаемый местной флорой, а малые духи растений наполняли пространство едва заметным белесым свечением.
Один из таких крошечных духов высунулся из рукава Янь Жуюя и, трепеща крылышками, радостно опустился ему на палец. Янь Жуюй просиял и осторожно заговорил с цветочной феей.
Он выглядел абсолютно спокойным и расслабленным.
— Разве Гунсунь тебя не похитил? — удивлённо спросил Сюнь Шанпин. — Откуда в тебе столько невозмутимости?
Он до сих пор помнил, как пропавший на два дня Гунсунь Чэнь вернулся с бессознательным Янь Жуюем на руках. На вопрос, откуда взялся этот юноша, Гунсунь коротко бросил: «Спёр». Сюнь Шанпин и Сюй Дуодуо тогда едва дара речи не лишились.
Гунсунь Чэнь не любил шутить. И Сюнь Шанпину никогда не лгал. Раз сказал «спёр» — значит, так оно и было.
Янь Жуюй наконец состряпал скорбную мину:
— А ты сам-то сможешь одолеть этого Босса?
Сюнь Шанпин запнулся:
—... Нет.
— Ну так и смысл твоих вопросов?
Сюнь Шанпин только закатил глаза.
Каждую ночь, отходя ко сну, Янь Жуюй по-прежнему попадал на Братскую могилу. Извилистая тропинка, ведущая к затопленной водой усыпальнице, никуда не исчезла. Вот только гигантского кокона на берегу он больше не видел, хотя незримая нить, связывавшая его с Белым боссом, всё ещё отчётливо ощущалась.
Прежде он полагал, будто Белый босс обитает лишь в его сновидениях, но теперь становилось ясно: тут замешано само время.
Янь Жуюй вовсе не горевал из-за того, что его уволокли в будущее. Оказавшись в этой эпохе аккурат перед первым грандиозным поворотом сюжета, он быстро понял: всё сложилось как нельзя лучше. Ему предстоит не только вызволить Белого босса, но и переписать судьбу Чёрного!
Спрятав косточку от съеденного плода, он бережно подставил ладонь цветочной фее и сам подошёл к Сюнь Шанпину:
— Вы с Гунсунь Чэнем знакомы много лет. Что ты думаешь о клане Гунсунь?
— Клан, богатый талантами, — отозывался Сюнь Шанпин.
И это было правдой. Клан Гунсунь удержал первенство на протяжении тысяч лет, а появление такого феномена, как Гунсунь Чэнь, лишь подтверждало: благословение небес над родом не иссякло. Добрые две или три десятых от всех Бессмертных почтенных Северного континента Сюань вышли из этого клана, что наглядно демонстрировало его несокрушимую мощь.
— А вы как познакомились? — полюбопытствовал Сюнь Шанпин.
Сначала Гунсунь Чэнь наотрез отказался от брака с Лань Лань, а затем притащил с собой этого красавца — у Сюнь Шанпина поневоле возникали вполне определённые мысли.
— В шторме духовной энергии, — неторопливо проговорил Янь Жуюй.
Сюнь Шанпин ахнул:
— В тот раз, в Небесной секте Мухуа?
Янь Жуюй и понятия не имел, что Гунсунь Чэнь шагнул в аномалию вовсе не случайно.
— Он вошёл в шторм духовной энергии в Мухуа?
— Он увидал шторм в тайной обители Неведомой Горы и без колебаний шагнул туда, — пробормотал Сюнь Шанпин. — А я-то гадал, ради чего он так рисковал... Выходит, он замешкался из-за тебя? — В его душе мешались изумление и сомнение.
Он-то полагал, будто Гунсунь Чэнь отправился в Мухуа не только ради расторжения помолвки, но и по какому-то иному делу. А вышло, что весь его замысел сводился к Янь Жуюю?
Янь Жуюй невольно сомкнул пальцы, прикрывая маленького духа. В его глазах мелькнуло замешательство:
— А я-то думал, он согласится на этот брак...
Сюнь Шанпин ухмыльнулся:
— Он холоден и безразличен. Ты его совсем не знаешь.
Янь Жуюй тихо ответил:
— Будь он бесчувственен до конца, стал бы он отказываться от такой мелочи?
Если кто и знал Гунсунь Чэня из «Феникса, взмывающего в вышину», то точно не Сюнь Шанпин. В дни, когда главы выходили с задержкой, Янь Жуюй перечитывал роман до дыр. И пусть с тех пор прошло шестнадцать лет, яркий, выпуклый образ героя из памяти не изгладился.
Именно из-за своего абсолютного равнодушия Гунсунь Чэнь должен был согласиться! Будь то Лань Лань из Небесной секты Мухуа или Хун Жань из Терема Сюаньмин — ему должно быть безразлично.
Сюнь Шанпин опешил и по-новому взглянул на юношу. Снобизма по отношению к смертным он не питал, но из-за разницы в продолжительности жизни старался не заводить с ними близких отношений. Сюнь Шанпин продолжил:
— Я давно знаю Гунсунь Чэня, но он настоящий гений. Я едва переступил порог стадии Трансформации Эссенции, а он уже одной ногой на стадии Вхождения Души.
Обычному заклинателю требуется десять лет на Создание Основания и век на Трансформацию Эссенции. Сюнь Шанпин с его редким золотым духовным корнем достиг этого к тридцати годам, что считалось невероятным. Но рядом с Гунсунь Чэнем любые таланты блекли. Чтобы человек до тридцати лет подошёл к Вхождению Души — такого этот мир ещё не видывал!
— По возвращении в клан Гунсунь он прорвётся в течение трёх месяцев. И тогда неизбежно устроят Великое торжество.
Янь Жуюй нахмурился. Сюнь Шанпин прав.
К тому же между стадиями существует огромная пропасть. Пусть в Неведомой Горе Белый Гунсунь Чэнь и сражался на равных с толпой Бессмертных почтенных, их сила с Чёрным была примерно одинаковой, а значит, Гунсунь Чэнь ещё действительно не преодолел рубеж Вхождения Души.
Находиться на пороге Вхождения Души и при этом противостоять множеству Бессмертных почтенных — в этом и заключалось величие главного героя. Подобный талант встречался раз в тысячелетие.
День его прорыва неизбежно станет днём, когда клан Гунсунь закатит грандиозное празднество.
На Северном континенте Сюань к прорывам относились иначе, нежели в сектах Восточного континента Юй. На Востоке предпочитали уединяться в глухих лесах, а на Севере повелось совершать переход прямо во время пышных торжеств.
За разговорами незаметно пролетело несколько дней. Янь Жуюй и Сюнь Шанпин нашли общий язык и сошлись достаточно близко, чтобы считаться приятелями.
Гунсунь Чэнь вышел из закрытой медитации накануне отбытия. Стоило Сюнь Шанпину бросить на него взгляд, как по коже пробежал мороз, а глаза обжёг резкий ледяной холод.
— Тебе уже пора, — выдохнул он.
В прежние дни аура в комнате казалась нестабильной, словно от тяжёлого ранения, но теперь от неё веяло нестерпимой, бритвенно-острой стужей.
Сюнь Шанпин облегчённо выдохнул.
Гунсунь Чэнь медленно кивнул:
— Весточка в род уже отправлена.
В его голосе не осталось и капли тепла — лишь хладная, отстранённая суровость. На пороге прорыва природа духовного корня проявлялась в заклинателе ярче всего. Мутировавший духовный корень Льда превращал Гунсунь Чэня в ходячий ледник, обжигающий окружающих лютым морозом.
Пока Сюнь Шанпин размышлял об этом, Гунсунь Чэнь ровным тоном спросил:
— Где Жуюй?
* * *
Янь Жуюй в это время находился на аукционе.
Терем Дивовищных Сокровищ стремительно расширял своё влияние. Шестьдесят лет назад его филиалов на Северном континенте Сюань не было вовсе, а теперь он сумел урвать кусок местного рынка и быстро подминал под себя торговлю.
На плече юноши восседала цветочная фея, лицо скрывала полупрозрачная вуаль, любезно предоставленная Сюнь Шанпином, а сам он наблюдал за ходом торгов, предаваясь философским размышлениям.
Например, о том, что раз его забросило на шестьдесят лет вперёд, то в этой временной линии его вторая сестра и остальные всё ещё живы. Если они встретятся, для них это станет воссоединением спустя десятилетия — вполне логично.
Но... как быть с Белым боссом?
Вторая сестра и остальные не способны преодолевать толщу лет, но неужели Белый босс станет смиренно ждать?
— Триста семьдесят две тысячи! — раздался снизу сухой стук молотка. — Лот отходит почтенному из комнаты номер семьдесят три!
Аукцион под ним шёл своим чередом. У Янь Жуюя не возникало ни малейшего желания поднимать табличку — он пришёл сюда исключительно ради компании.
Потягивая духовный чай, он обратился к прислуживавшему в отдельном кабинете слуге:
— Слыхал я, в ваших погребах припрятано отменное духовное вино?
Слуга оказался смышлёным и тут же с улыбкой отозвался:
— Сию минуту доставлю, молодой господин!
Гость вошёл в Терем Дивовищных Сокровищ по личному жетону молодого главы терема, так что прислуга не смела выказывать ни малейшего небрежения.
Едва слуга вышел, Янь Жуюй прислонился к окну, наблюдая за торгами, но мысли его вновь унеслись далеко.
Завтра они отбывают на Северный континент Сюань. Если верить Сюнь Шанпину, прорыв Гунсунь Чэня уже на носу, а по прибытии в клан Гунсунь грядёт ключевое событие.
Гунсунь Ху.
Отец Гунсунь Чэня — и человек, запустивший трагическую цепочку в судьбе своего сына.
В «Фениксе, взмывающем в вышину» этому персонажу отводилось едва ли сотая доля текста, и автор не утруждал себя детальными описаниями. Однако Янь Жуюй как читатель знал куда больше действующих лиц. Гунсунь Ху устроит бесчинство на торжестве прорыва лишь потому, что к нему вернётся память, и он посчитает себя и свой род виновными в страшных грехах.
Первородный грех.
Янь Жуюй нахмурился, едва эта мысль всплыла в голове. Накосячили Гунсунь Ху и Гунсунь Минъюэ, но в их глазах сам Гунсунь Чэнь стал живым воплощением этого греха.
«Эх...» — тихо вздохнул он.
Ему-то какое дело до терзаний Гунсунь Ху? Пусть тот поступает как знает, но расстроить торжество прорыва Янь Жуюй ни за что не позволит.
Вернувшийся слуга на мгновение замешкался и невольно смягчил голос:
— Молодой господин чем-то опечален? — Он аккуратно поставил на стол поднос с кувшином и пиалами и осторожно налил вина.
Незнакомый гость скрывал лицо за вуалью, желая остаться неопознанным, но у работников Терема Дивовищных Сокровищ глаз был набит. Этот юный господин явно происходил из знатного рода: отточенные, исполненные вальяжной грации движения, а взгляд единственных виденных глаз казался настолько выразительным, что даже короткий вздох прозвучал полон тихой грусти, от которой сжималось сердце.
Янь Жуюй с лёгкой улыбкой ответил:
— Пустяки, житейские мелочи.
Ему не терпелось действовать, но излишняя спешка могла лишь навредить.
Он перевёл взгляд на принесённый напиток и решил попробовать. Стоило сделать лишь глоток, как он мгновенно понял, почему это вино сумело пленить даже такую старую пьяницу, как Су Мэйэр.
Янь Жуюй и сам был не прочь выпить — недаром на спине журавля он вечно состязался с Су Мэйэр. Встретив отличное вино, он поддался порыву и осушил целый кувшин.
Этот напиток считался гордостью Терема Дивовищных Сокровищ и продавался далеко не каждому. Обычный человек не получил бы и капли, но для Янь Жуюя слуга носил кувшин за кувшином.
Янь Жуюй помнил, что перед уходом надо обязательно расплатиться, а не злоупотреблять щедростью Сюй Дуодуо. Однако кувшины опустошались один за другим, и вскоре его щёки и скулы вспыхнули ярким румянцем.
Подперев голову рукой, он лениво покачивал сосуд за горлышко.
Замечательное вино.
Слуга с нарастающим трепетом наблюдал за гостем. Он отлично знал, что перед ним смертный. Для обычного человека такое вино — яд: одного кувшина достаточно, чтобы свалить с ног. Только сильные заклинатели могли пить его без опаски, да и те ценили его за невероятную крепость. Напиток имел коварное послевкусие: даже Бессмертные почтенные, выпив лишнего, беспробудно спали по десять дней.
Недаром его звали «Забвение Десяти Дней».
Но этот юноша, пока снизу доносились мерные удары аукционного молоточка, опустошал сосуд за сосудом. Семь или восемь кувшинов подошли к концу, а он сидел с абсолютно чистым и ясным взглядом. Лишь у уголков глаз расцвел алый румянец, придавший его облику чарующую, почти опасную красоту.
Даже скрытое вуалью лицо излучало такое очарование, перед которым блекли первые красавицы. Слуга почувствовал, как сердце у него забилось чаще. Неужели его собственная выдержка оказалась столь ничтожной?
В этот момент жетон на его поясе ощутимо нагрелся. Слуга поспешно сжал его в ладони и, получив мысленное сообщение, ошеломленно замер.
Весточка гласила: в Терем Дивовищных Сокровищ прибыл сам Гунсунь Чэнь из клана Гунсунь. И направляется он... прямо к этому гостю!
Имя Гунсунь Чэня гремело по всему Северному континенту Сюань.
Слава пришла к нему ещё в восьмилетнем возрасте. Клан Гунсунь по традиции отправлял способных отпрысков на закалку в опасные тайные обители. В тот год произошло солнечное затмение, небесное знамение вызвало смуту в обители, и на свободу вырвалось древнее зло.
Когда старейшины клана в ужасе помчались на помощь, опасаясь гибели молодого поколения, восьмилетний ребёнок ледяным мечом своего духа усмирил смуту, заколол демонических зверей и спас сородичей. А когда вышёл из обители, уже стоял на пороге стадии Трансформации Эссенции.
Восьмилетний заклинатель на стадии Трансформации Эссенции!
Небеса ведают, каким образом Гунсунь Чэнь, входивший в обитель лишь на начальном этапе Создания Основания, сумел перескочить целую стадию. Люди шептались, будто он обрёл некое невероятное наследие, но выжившие сородичи в один голос твердили: Гунсунь Чэнь обладал несокрушимой волей и прямо в бою выковал меч духа, пробивший брешь между ступенями.
Первый клич юного орла — и больше никто не мог встать на его пути.
Прошло двадцать лет, и на Северном континенте Сюань не осталось никого, кто дерзнул бы пренебречь этим именем.
Слуга поклонился, пропуская гостя в кабинет. За вошедшим сгустилась такая лютая, бритвенно-острая стужа, что воздух в комнате вмиг промёрз до костей, словно внутри обрушился многовековой ледник.
— Жуюй? — тихо окликнул вошедший.
Услышав своё имя, юноша, лениво подпиравший щеку рукой и наблюдавший за залом, наконец обернулся. Вуаль скрывала черты лица, но глаза — пьяные, влажные, в обрамлении алеющих веков — сияли, будто умытые слезами.
Эта стужа в кабинете пугала куда сильнее лютых весенних заморозков. Однако Янь Жуюй, ощутив знакомый холод, вдруг тихо рассмеялся. Он попытался подняться, не выпуская из пальцев кувшин:
— Ты наконец-то закончил медитацию...
Тягучие, соблазнительные интонации прозвучали подобно невидимому крючку, зацеплявшему самую душу.
Слуга хотел было прислушаться к разговору, но его бесцеремонно выставили за дверь дуновением духовной силы. Впрочем, даже сквозь дубовые панели он почувствовал, как пронизывающий мороз начинает понемногу отступать.
В кабинете Янь Жуюй продолжал свои неуклюжие попытки встать.
Хмельной туман окончательно затуманил разум: силуэт Гунсунь Чэня в его глазах вдруг раздвоился.
Янь Жуюй потряс головой и озадаченно пробормотал:
— Поче-е-му вас двое?..
Голос его совсем сник, сделавшись мягким и тихим, будто он шептался сам с собой:
— Один... Гунсунь Чэнь? Нет, точно два... Но почему оба Чёрные?
Последнее слово он выговорил по слогам, едва ворочая языком.
Гунсунь Чэню достаточно было взглянуть на пустые сосуды, чтобы понять, сколько юноша выпил. А уж эта пьяная ласковость в голосе — трезвый Янь Жуюй никогда бы не позволил себе ничего подобного.
Пальцы Янь Жуюя разжались: Гунсунь Чэнь мягко забрал у него кувшин.
Юноша немигающим взглядом смотрел, как оба Гунсунь Чэня прикладываются к горлышку. Аромат духовного вина вырвался наружу, и в душе хмельного пьяницы вспыхнула обида. Забыв обо всех странностях, он опираясь на стол поднялся, шатнулся вперёд и прямо с разбегу уткнулся в тёплую грудь.
Все его помыслы были прикованы к вину. Жажда мучила его.
— И мне... хоть капельку, — он выпростал мизинец, показывая крошечный кончик. — Последний глоточек... — умоляюще проговорил он, канюча и пытаясь заглянуть Гунсунь Чэню в руки.
Гунсунь Чэнь снял с юноши вуаль. Румяное, словно персик, лицо предстало его взору, объясняя причину алого глянца у глаз.
— Больше нельзя, — произнёс Гунсунь Чэнь тем самым тоном, каким говорил у водопада Бодхи.
Но нынешний Янь Жуюй вовсе не собирался проявлять послушание. В животе и в груди у него всё горело, и ему до зареза требовалось прохладное питьё, чтобы залить этот пожар. Услышав отказ, он обиженно надул губы и попытался вцепиться в рукав Гунсунь Чэня.
Трезвый Янь Жуюй избегал близости с Гунсунь Чэнем — с любым из них. Но сейчас, поддавшись хмельному упрямству, он вознамерился во что бы то ни стало добыть себе ещё глоток.
В глазах Гунсунь Чэня мелькнула едва заметная тень улыбки. Взирая на прилипшего к нему юношу, он на его глазах одним махом осушил остатки вина, после чего перевернул кувшин донышком вверх и вложил пустой сосуд обратно в руки Янь Жуюя.
Даже самый пьяный дурачок понял бы: не осталось ни капли.
Янь Жуюй обнял возвращённый кувшин и растерянно склонил голову набок, глядя на Гунсунь Чэня. Его прозрачные глаза заволокло влажной дымкой, он пару раз хлопнул ресницами, и вдруг по щекам его беззвучно покатились крупные слезинки.
Пронизывающая аура Гунсунь Чэня на мгновение замерла. Он осторожно смахнул слезу с уголка его глаза:
— Что за капризы?
Янь Жуюй судорожно всхлипывал, прижимая кувшин к груди, точь-и-точь маленький кувшинчик со слезами. Казалось, его плач способен растопить даже вечные льды.
Гунсунь Чэнь подхватил его на руки, словно дитя, и прижал к себе. Его широкая ладонь бережно поглаживала юношу по спине. Могущественный заклинатель сейчас до смешного походил на няньку, пытающуюся утешить младенца:
— Ну полно, не плачь.
Утешитель из него был никудышный — голос звучал твёрже несущей колонны в зале.
Сейчас, на пороге прорыва, духовная энергия Гунсунь Чэня уподобилась ледяному монолиту, а характер сделался суровым и непреклонным. И всё же его объятия оставались тёплыми, а мерные поглаживания по спине дарили чувство глубокой защищённости.
Янь Жуюй утихомирил плач, но продолжал всхлипывать и обиженно пробормотал:
— Ты... воруешь людей... Это неплохо... нечестно!
Он, похоже, вознамерился припомнить всё с самого начала.
Гунсунь Чэнь спокойно выслушал:
— Честно.
Поди пойми, согласился ли он с тем, что воровать людей — плохой поступок, или утверждает, что поступает правильно. Янь Жуюй слегка смешался, но, решив, что собеседник с ним соглашается, немного повеселел.
Он посидел, ошеломлённо обнимая глиняный сосуд, а затем по-стариковски тяжко вздохнул и окончательно перестал плакать.
— Ну да ладно... может, оно и к лучшему, — медленно проговорил он, сдвинув бровки. — Как раз... успеем спасти... Чтобы больше ничего не случилось...
Его речь звучала путано, логику уловить было невозможно.
Гунсунь Чэнь попытался забрать у него кувшин, но Янь Жуюй проявил недюжинное упрямство, крепче вцепился в сосуд и капризно надул губы:
— Я... я ведь тоже могу разозлиться... — Он сладко зевнул, и его угрюмое «разозлиться» растянулось в забавное «разозлю-ю-усь».
Не обращая внимания на смешок Гунсунь Чэня, он нахмурился и продолжил говорить:
— Хватит... вечно ругаться. Не слушаешь ничего... Настоящее наказание...
Ворча, он тем не менее крепко вцепился в рукав Гунсунь Чэня.
— Я ведь... хочу спасти тебя...
Гунсунь Чэнь спросил тихим, прохладным голосом:
— Кого именно ты хочешь спасти: меня или того безумца?
Сжав в пальцах чёрную ткань с золотым шитьём, Янь Жуюй погрузился в глубокие раздумья на добрую четверть часа. А потом снова превратился в водопад слез:
— Ы-ы-ы... Опять издеваешься! Разве... разве это не одно и то же?!
«Забвение Десяти Дней» окончательно вступило в силу. В глазах юноши двоящийся силуэт Гунсунь Чэня то распадался на две фигуры, то вновь сливался в одну.
Это ощущение переплетения Чёрного и Белого ввергло хмельной разум в полную смятку!
А вместе со смяткой пришла и неутолимая жажда.
Сквозь слёзы он медленно перевернул кувшин обратно и попытался заглянуть внутрь — вдруг там завалялась хоть капля?
Право слово, сущая беда: поди разбери, собирался он пить вино или собственные слёзы.
Гунсунь Чэнь вздохнул, достал флакон с духовной эссенцией и вложил ему в пальцы, а пустой кувшин незаметно забрал. Янь Жуюй поднёс флакон к губам и по привычке сделал глоток. Знакомый вкус духовной росы наполнил рот, и юноша наконец успокоился.
— Разумеется, не одно и то же, — раздался над ухом ледяной голос, острый как клинок. — Рассечь воду мечом невозможно, но его жизненная нить оборвана. У него больше нет «прошлого». Он отрёкся от воспоминаний, бросил своё прошлое и окончательно пал жертвой проклятия крови...
Даже сквозь дурман пьянства Янь Жуюй от этих слов протрезвел наполовину.
Проклятие крови! Насколько опасна эта тема? Неужели Гунсунь Чэнь узнал правду о своём происхождении?!
Гунсунь Чэнь ощутил, как тело юноши на мгновение в страхе одеревенело. Поглаживая его по гладкому подбородку, он продолжал как ни в чём не бывало:
— Ты часто принимаешь нас за одного человека. Скажи... какой из нас двоих тебе милее?
Хмель снова нахлынул волной, давний испуг отступил, уступая место липкому сну. Янь Жуюй чувствовал, что с Гунсунь Чэнем происходит что-то странное, но всё же попытался задуматься над вопросом.
Память его преграждали путаные обрывки воспоминаний, и мысль сама сорвалась с языка:
— Я боюсь его... но верю ему.
От этой невольной искренности в воздухе кабинета повело жестоким морозом. Столы и стулья мгновенно покрылись инеем — духовная энергия вырвалась из-под контроля. Во всём помещении лишь маленький пятачок у них под ногами сохранял тепло.
Янь Жуюй зазяб и плотнее прижался к Гунсунь Чэню.
Белый босс был жестоким, непредсказуемым и беспощадным — его настроение менялось как погода. Боль и ужас первых встреч до сих пор свежи в памяти Янь Жуюя, ведь тогда он стоял на грани жизни и смерти чаще, чем за все свои две жизни!
Но в Неведомой Горе Белый босс поддался его эгоистичной просьбе и исполнил её, ступая по священному лотосу. Он творил что хотел, но держал слово и не раз спасал его. В душе Янь Жуюя к нему поселилось глубокое доверие.
А Чёрный босс...
Янь Жуюй поднял взгляд на мужчину.
В глазах пьяного юноши две фигуры снова слились в одну. Чёрный халат с золотым шитьём указывал, что перед ним именно Чёрный босс.
Холодный снаружи, белесый снаружи — а внутри насквозь чёрный.
В нём ничуть не меньше безумия и жестокости. Он притворяется добряком, будучи сущим дьяволом! При возвращении он без колебаний разорвал живые души, силой пробив брешь в пространстве для смертного. Он скрывает тяжелейшие раны: говорит, что уходит в медитацию ради прорыва, а сам латает собственное тело.
Он прячет лютое звериное нутро под человеческой личиной — самый лицемерный из всех!
Он был его любимым главным героем, но оказался совсем не таким, каким Янь Жуюй его представлял... И всё же он опоздал.
И всё-таки...
Пьяный юноша протянул руку и прикоснулся к его щеке.
Затем потрогал его ладонь — словно бесстыдный распутник.
А ладонь-то тёплая.
Он удовлетворенно прищурился и тихо вздохнул:
— А тебя я... люблю больше всех.